С минуту уши сверлила тишина. Затем тишину взбудоражили голоса людей, бежавших к самолету…
Иволгин не сразу понял, с какой победой его поздравляют, не сразу поверил, что это и есть тот день, час, та минута начала новой мирной жизни у него, во всей стране и, быть может, во всем мире, что это и наступил тот великий день, которого все так долго ждали. А ждали ли?
Если так, то что тогда такое смерть Романова, Васюкова, Самсонова? Почему овдовела Тюрина? Осиротели, остались без матери дети Старчакова? Нет, этого дня не ждали. За него долго и трудно боролись.
Иволгин лег на землю возле самолета. Небо над ним висело безоблачное, но еще мутное от стартовой пыли. Без пятидесяти четырех дней четыре года ждал он этого часа, этой счастливой минуты. Но вместе с восторженной радостью в душу Иволгина врывалась грусть недовольства собой.
Подчиняясь приказам, Иволгин в конце концов смирился с отведенной ему в войне ролью. Теперь он уже не сможет отомстить за гибель отца, Васюкова — за всех тех друзей, товарищей, ровесников, кто не дожил до победы. Сбитый им «фокке-вульф» Иволгин относил лишь на счет капитана Романова, своего прадеда по авиационной родословной…
В притихшем небе снова появился старый знакомый, большой замшелый орел. Расправив громадные крылья, он величественно парил над долиной, а то вдруг, встряхнув крыльями, взмывал выше и, описав круг-другой на новой высоте, опять взмахивал кремневыми на цвет крыльями, словно он не доверял тишине, забираясь выше гор, вглядывался во что-то обманчивое на горизонте. А взмахами крыльев он сигналил Иволгину: «Встань, погляди туда и ты».
— Володя! — окликнул Иволгин механика. — Дай же я и тебя поздравлю. — Он поднялся. — Нам бы с тобой теперь, Володя, сделать хотя бы один маршрутик… К Андромеде. И помирать можно.
Кухарь деловито наморщил лоб.
— А кто такая?
— Созвездие. По греческой мифологии, Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем.
— Понял. — Кухарь высветлил в улыбке молодые зубы. — Можно, командир. Сгоняем! Я готов…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Полеты возобновили только на следующий день, и то лишь после полудня. Накануне вечером в столовой Зорка, с помощью начальника станции и Нюси, накрыл столы всем, что нашлось лучшего в кладовых эскадрильи, ОРСа железнодорожников и самого начальника станции.
Парамонов захмелел быстрее всех. Едва кто-то в темном углу, куда почти не доходил свет керосиновых ламп, затянул песню, Парамонов выбрался из столовой. С низко опущенной головой он побрел в степь, где сейчас, при луне, его притягивало похожее на озерцо стартовое пятно, вытоптанное в майской траве ЯКами, а утром потрясли возгласы подчиненных: «Победа! Победа!..»
Отяжелев от вина, веселых речей, грубых мужских объятий и поцелуев, комэска сравнивал свое состояние с тем, какое он не раз испытывал в верхней точке мертвой петли. Он себя чувствовал в невесомости и мило улыбался, первый раз в жизни испытывая такое ощущение на земле.
— Вы куда, Герман Петрович? — внезапно услышал Парамонов сзади.
— A-а… Это вы… Иду на старт, комиссар. — Парамонов прижался к Старчакову. — Дорогой мой Федор Терентьевич! Нет, подождите. Почему — мой? Дорогой наш Федор Терентьевич! Умная вы голова! И мы пахали, правда?
Старчакову было смешно видеть комэску, нетвердо стоящим на ногах.
— Точно, товарищ командир. Сущая правда.
— Какой я командир, — резко возразил Парамонов. — Я — Герка. Просто Герка Парамонов. Набрался, как последний синеморский биндюжник… Вы теперь командир, Федор Терентьевич. Распоряжайтесь. Командуйте. Приказываю вам, Федор Терентьевич. А я погнал на старт, отдыхать.
— Домой идите, — легко тряхнул того Старчаков. — Идите домой, к жене. Фаина Андреевна вас ждет.
— Напрасно ждет. — Парамонов опять уронил голову. — Я подлец. Болван. Солдафон. Жену забыл пригласить на банкет. Понимаете, забыл. А она ведь тоже, Федор Терентьевич… Наравне с нами, правда?
— Правда.
Теперь Парамонов тряхнул Старчакова:
— Ага! Значит, правда. Так почему вы, комиссар, не пригласили? Я мог и забыть. Вы почему не пригласили Фаечку? Вы же человек умный, предусмотрительный. И были влюблены в нее по уши. Знаю. Все знаю. Даже хотели жениться на Фаечке. — Он поводил перед носом Старчакова пальцем. — Нет, комиссар, Фаину Андреевну я вам не отдам. Вы теперь женитесь… — он понизил голос до шепота, — на Галине Михайловне женитесь. Она женщина отзывчивая. И уважает вас, Федор Терентьевич. А то, что говорят о Тюриной, — плюйте. И о Фаечке всякое болтали. Помните?