— Разумеется, Герман Петрович. Память у меня крепкая.
— Вот и прекрасно! Женитесь на Галине Михайловне. Приказываю вам. Слышите! Вызывайте Тюрину немедленно. А я погнал на старт.
— Подождите, Герман Петрович, — сказал Старчаков, отстраняясь. — Пришлю сопровождающего.
— Ни, ни… — уцепился в него Парамонов. — Отставить! Впрочем, присылайте, — согласился он тут же. — Иволгина и Шмакова, романовцев. Ценю романовцев!
Сзади них незамеченной давно стояла и тихо посмеивалась Борщева.
— Иволгин со Шмаковым уже отдыхают. — Она взяла комэску под руку. — Разрешите, товарищ майор? Давненько мы с вами не гуляли. Разрешите?
Борщева выразительно кивнула замполиту: мол, не беспокойтесь и повела комэску на свет в окне его квартиры.
Возвратясь в столовую, Старчаков хлопнул в ладоши:
— Товарищи! Командир приказал — отбой.
Поскольку время было позднее и о том, чтобы завтра с утра начать полеты, не могло быть и речи, Старчаков под свою ответственность, уже другим тоном, тоном приказа, произнес:
— Завтра до обеда, товарищи, работаем по распорядку технического дня. Затем обычные полеты. Спокойной ночи! Подъем по распорядку выходного дня, — и горло ему сжал спазм оттого, что как-то сами собой вырвались слова мирных лет, забытые слова: «спокойной ночи» и «распорядок выходного дня».
Спустя полмесяца Старчаков в штабе сдавал дела новому замполиту эскадрильи. Вдруг к ним без стука вошел Иволгин. Чем-то взвинченный, он, очевидно, давно искал Старчакова. Увидев того с порога, Иволгин выглянул наружу и громким голосом позвал:
— Володя! Где ты там? Входи, здесь комиссар.
За Иволгиным следом к столу, за которым сидели оба замполита, старый и новый, подошел сержант Кухарь. Обычно веселое, энергичное лицо сержанта на этот раз было размягчено глубокой печалью. Удушливо всхлипывая, Кухарь подхватывал дрожащим пальцем слезы, наворачивавшиеся на глаза.
Старчаков поднялся.
— Слушаю вас, товарищи.
Иволгин протянул ему тетрадный листок, исписанный неровным ученическим почерком: письмо, присланное Кухарю младшей сестренкой.
— Сержанту, товарищ майор, надо бы дать отпуск с выездом домой.
Старчаков прочел письмо, передал новому замполиту, а сам, обняв Кухаря, прошелся с ним до двери и назад.
— Да-а, Володя. Скорбь твоя особая. Просто не знаю, что и сказать. Погиб в Чехословакии, на войне уже после войны. Как пишет твоя сестренка, погиб последним. Слов не нахожу выразить тебе свое сочувствие. Но ты крепись, Володя. Отец твой был солдат и ты солдат. Садись… — Усадив Кухаря на свое место, Старчаков обратился к Иволгину: — Вы считаете, случай довольно основательный для отпуска?
У Иволгина нервно задергались губы.
— Не понимаю вас, товарищ майор. Конечно, основательный!
— Вы спокойнее, Иволгин. Я просто спросил. Дело в том… — Старчаков потер виски. — Если давать отпуск по такому случаю, придется его давать многим. У вас тоже отец погиб? Кажется, в сорок втором?
— В сорок втором летом.
— Выходит, вам прежде нужно предоставить отпуск. Мать-то, небось, ждет не дождется.
— Верно, товарищ майор, — глухо вставил Кухарь. — Да я и не просил. Командир сам…
Прерывая его, Иволгин неодобрительно взглянул на Старчакова.
— В таком вопросе считалочка ни к чему. Надо отпустить сержанта, товарищ майор. У Кухаря мать нездорова и два братишки совсем еще маленькие.
Старчакова переводили на должность начальника политотдела. Он уже не имел в эскадрилье решающего голоса. Тем не менее чувствовал себя вправе прислушаться к настойчивым просьбам летчика помочь его механику получить краткосрочный отпуск. Старчаков еще один прошелся до двери, там постоял молча, думая, как поступить лучше, и, направляясь к Кухарю, решительно произнес:
— Хорошо, пишите, товарищ сержант, рапорт. Вам в Пензу?
— Чуток подальше.
— Пишите рапорт. На мое имя.
Кухаря отпустили на десять суток, без учета дороги. В тот день, когда сержант вышел на своей станции, в школу прибыла инспекция главкома. Она развеяла, как и предполагал Парамонов, надежды на возвращение в Синеморск, многое изменила в подразделениях, в судьбах людей. Это коснулось и младшего лейтенанта Иволгина, и сержанта Кухаря.
Вдогонку Кухарю вскоре была послана телеграмма за подписью комэски с требованием: немедленно вернуться в часть.
Инспекцией поверялась работа всех служб.
В Особой эскадрилье боевого применения, подвергшейся особо тщательной встряске, всем стало ясно: школа остается на месте и впредь будет именоваться «Солнцегорской», стало ясно после конфуза, приключившегося с Зоркой.