Службу старшины поверял офицер-интендант. Он обнаружил в углу каптерки, за простынной занавеской, под ворохом ветоши и списанного обмундирования тюки и ящики, о существовании которых не знал никто, кроме самого старшины. На каждом тюке и ящике, крепко увязанных парашютными стропами, стояли потускневшие чернильные надписи: «Отправитель. Долина Копсан. Получатель. Синеморск».
А ниже указывалось, какой багаж в какую очередь грузить и куда — на платформу или в вагон.
— Значит, собрались переезжать, товарищ старшина? — спросил офицер с нехорошей ухмылкой.
— Так точно, собирались. Это чтоб потом не пороть горячку.
— Распаковывайте, старшина. Вы теперь солнцегорцы. Распаковывайте! И кто вам такое мог приказать?
Зорка беспомощно опустил плечи.
— Чутье приказало. — Ему было не жаль затраченного труда, не жаль хоронить надежду на возвращение в родной Синеморск, — его в ту минуту больно кольнул страх, страх перед надвигающейся старостью. Зорка удивлялся себе, своей недальновидности, непохожести на того Зорку, каким его знали раньше, до войны и в войну, знали и еще, наверное, хорошо помнили многие авиаторы, теперь начальники большие и маленькие. И тогда он, Зорка, случалось, попадал впросак. Но по мелочам. А чтобы так!
— Подвело чутье. Первый раз в жизни подвело!
На совещании по итогам инспекторской поверки у Парамонова присутствовал командующий округом. С ним вместе прилетел Анохин.
Командующий выступал последним. Заговорил густым мрачным басом, обращаясь к Анохину:
— Товарищ полковник. А где ваш карьерист?
Совещание проходило под открытым небом. Посланцы главкома тоже устроились на траве, уже успевшей порыжеть от жары.
Анохин спокойно поднялся, посмотрел на командующего, плотно сжав губы, будто раньше набрал в рот воды и не успел проглотить.
— Нет у нас карьеристов, товарищ генерал, — наконец произнес Анохин. — Нет таких.
— Позвольте, — напирал тот, однако уже весело. — Как нет? Это же кто-то из ваших летчиков пытался удрать на фронт? А когда из этой затеи ничего не получилось, летчик выхлопотал себе боевую стажировку через головы начальства. А позже самолично распорядился судьбой польского офицера, поручника Сташинского.
Чьи-то выкрики: «Иволгин! Иволгин!» — заглушили последние слова генерала. Он засмеялся просто, несколько даже застенчиво — совсем не по-генеральски. Очевидно, и сам остался доволен шуткой. А возможно, другим? Тем, что еще может шутить, не разучился шутить после долгих мучительных тревог за судьбу Родины, дела в тылу, за боеготовность подчиненных ему солдат и офицеров, резервы летных кадров, самолетов, за все, что взвалили на него приказом Государственного Комитета Обороны. Кто разгадает улыбку и тем более легкий смех человека, несущего тяжелую, поистине нечеловеческую ношу? По поручению наградного отдела командующему предстояло вручить Иволгину орден Красного Знамени. Орден он пока прятал и, когда шум в рядах улегся, вновь заговорил, но несколько строже и торжественнее.
— Где Иволгин? Наслышан я о нем много, а видеть не доводилось… Ну не карьерист ли! — снова обратился генерал к Анохину, когда Иволгин, багровый от смущения, вытянулся перед ним. — Уже над врагом победу отпраздновали, а он все младшой. — И с той же суровой торжественностью на лице похлопал Иволгина: — Были бы крепкие плечи — звездочки будут. Я рад, что могу вам вручить, — генерал начал прикалывать Иволгину орден. — Давно вас разыскивает. Поздравляю, товарищ лейтенант!
Иволгин взял под козырек.
— Служу Советскому Союзу!
— Хорошо служите! — сказал генерал и снова обратился к Анохину: — Сегодня же представьте мне на подпись аттестацию на присвоение летчику Иволгину очередного воинского звания. Победителей не судят.
После совещания Анохин подошел к Иволгину и негромко спросил:
— Брагина вам пишет?
— Поздравила с праздником, товарищ полковник. Она сейчас работает в госпитале инвалидов войны на Иссык-Куле. — Иволгину страшно хотелось спросить: «А вам пишет?» Но то ли у него не хватило на это смелости, то ли еще почему, только Иволгин после короткой паузы вдруг живо произнес: — Вам дать ее адрес, товарищ полковник?
Анохин не ответил, будто и не слышал, сделал большой шаг в сторону.
— Будете отвечать Наталье Валентиновне, передавайте привет от меня.
Ровно десять суток, считая восемь в дороге, не виделся Кухарь с однополчанами. Подъезжая к станции в голодной степи, Кухарь еще задолго до остановки поезда вышел в тамбур и прислонился лбом к дверному стеклу все с той же, не покидавшей его от самого дома, мыслью: зачем отозвали из отпуска? Зачем он, простой сержант, срочно понадобился комэске?