Показалась глиняная с плоской крышей мазанка начальника станции. За ней в тупике разъезда просматривались платформы с бревнами, досками, кирпичом и еще чем-то в бумажных мешках.
«Должно, в мешках цемент, — подумал Кухарь. — Никак нам строиться. Может, затем меня и вызвали?»
Возле платформ мелькали курсанты. Выйдя из вагона, Кухарь помчался к ним. Но раньше встретил Зорку. Старшина руководил разгрузкой. Лениво покрикивал на нерасторопных ребят и без присущей ему армейской живинки ответил на приветствие Кухаря:
— Примчались. Ну идите в гарнизон. Там вас ждут. А может, уже и нет. А если еще ждут, все положенное сдайте дежурному. Мне некогда.
Кухарь вытаращился на него.
— А кто ждет и зачем?
— Да тут, — Зорка подавленно махнул рукой, — была у нас инспекторская поверка. А после нее все пошло прахом. Переезжать никуда не станем. Будем вот строиться, — он кивнул на горы строительных материалов, сложенных у насыпи. — Товарища майора Старчакова от нас забрали. Ну, это ладно: на повышение. Давно пора. А вот непонятно: самолетов добавляют, а летчиков, на ком всю войну держались, отнимают. Добрую половину куда-то отсылают. Одни говорят — в спецкомандировку, другие — на какие-то там ракеты переучиваться. Вашего Иволгина то же самое. Ну и вашего брата, механиков, отнимают не меньше. Ладно. И это понять можно. А вот что для нас Синеморск теперь тю-тю… Тут я не согласен. Мне теперь одна радость, — вздохнул Зорка, — война кончилась… Ну, вы идите, товарищ сержант Кухарь. А то знаю, вам уже товарищ майор Парамонов замену подбирает…
Над долиной висело палящее солнце. Пробежав с километр, Кухарь остановился. Пустым вещмешком обтер лицо и пошагал скорым шагом.
Было время перерыва между сменами. Самолеты не летали. Увидев па стоянке много молодых пилотов из вчерашних курсантов, Кухарь не пожелал туда сворачивать, сразу направился в штаб, представляться комэске.
Парамонова в штабе не оказалось. Зато Кухарь здесь встретился с теми, с кем ему предстояло вскоре покинуть долину Копсан. Отбывающие в командировку получали документы у адъютанта эскадрильи.
— Здравия желаю! — входя, весело подал голос Кухарь.
Неуслышанный товарищами, занятыми разговорами, незамеченный ими сразу в папиросном дыму, Кухарь с порога рванулся к адъютанту узнать, есть ли он в списке отъезжающих, и возле стола налетел на Иволгина.
— Привет, Володя! — обрадовался тот. — Вовремя ты! Как дома? Успел хоть с матерью словом обменяться?
— Успел, командир. Обо всем доложу вам потом, — Кухарь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и повел вокруг возбужденными глазами. — Куда снаряжаемся?
— Куда повезут, как говорила Брагина.
— А точнее можно знать?
— Если, например, в Африку, не поедешь?
— Это почему же, командир? Не думаю, что в Африке жарчее. Нет, серьезно, куда?
— Вопросы потом, — ответил Иволгин, догоняя Шмакова. — Вначале получи документы. Вовремя ты. Молодец!
Офицерам и сержантам, всем, отъезжающим в командировку, выдали требования на проезд в купированном вагоне. Уже по этому чувствовалось: дело их ждет необычное.
Поезд отходил вечером. На перроне, возле Военного буфета, собралась большая толпа провожающих. Но в центре внимания были не отъезжающие, как ни странно, а Борщева. И казалось, что это ее вышли провожать всей эскадрильей.
Она была в платье, сшитом из какого-то очень тонкого и дорогого, еще довоенного материала, в светлых туфлях на высоком каблуке, с клипсами из янтаря. На руке блестело золотое кольцо, подаренное Костей Борщевым в день свадьбы.
Такой нарядной и вообще в платье многие впервые видели Полину Борщеву. Но и ветераны Синеморской школы, знавшие ее давно, даже Иволгин, видевший ее в свадебном платье, — все мужчины смотрели на Полину с восторженным изумлением.
— Это я вырядилась для Шмакова, — засмеялась Полина всем своим мягко закругленным лицом и все-таки грубоватым от слишком уж крепкого загара. — Шмаков меня женщиной не считал. Вот для него и старалась. А то уедет и будет думать: кто же был у меня командир звена все-таки, мужик или баба?
Но это были только слова. Все знали: Борщева извлекла на свет довоенные наряды, готовясь встретить мужа. Костя Борщев прислал ей телеграмму: «Загораю Берлине. Скоро буду. Продержись без меня еще несколько недель».