Правда, надо признать, что абордаж, даже при этих почти идеальных условиях, оказался опаснейшим предприятием. Самолет, прицепившийся к корме яхты, немилосердно мотало. Если Ана, сидящая рядом с метателем и надежно привязанная к машине, еще могла что-то делать, то я – главная движущая сила абордажа, летал по кабине, уцепившись за канат, которым я притягивал машину к судну, как било внутри колокола. Что хуже, я стучал своим немаленьким тельцем не только по стенам и силовому набору, но и по той же скелле, азартно отстреливавшей угрозы. Когда самолет опустился совсем низко и стало понятно, что при любом исходе мы рухнем не в море, а на палубу, я отключил привод, и мы действительно рухнули. Одна лапа в результате была сломана, машина накренилась и теперь в таком виде украшала корму. К счастью, не пострадал хвост, иначе возвращение своим ходом стало бы невозможным.
Потихоньку темнело. Яхта, под нашим чутким контролем подойдя ближе к берегу, стала на якорь. Обездвиженная Аной скелле валялась с застегнутым по всем правилам шлемом на голове и связанными руками в отключке, ожидая, пока мы разберемся с экипажем. Обнаруженные на судне две молоденькие темнокожие девочки – свита захваченной скелле, спали, не без вмешательства Аны, в каюте.
Большая часть экипажа сидела запертой в трюме, пока отобранная четверка во главе с корабельным плотником осваивала новую профессию авиационных механиков, приводя в порядок сломанное шасси самолета.
Ана, ласково погладив капитана по плечу, отчего тот стал белее бумаги, удалилась с ним на бак, и я, с некоторым даже облегчением, остался контролировать ремонтников, ожидая ежесекундно жуткого предсмертного вопля капитана. Новоиспеченные авиационные специалисты в отсутствие скелле оживились, стали посматривать на приблизившийся берег и тихонько переговариваться. Пришлось крутнуть кристалл, зажатый в пальцах, и аккуратно приложить разрядом самого наглого и бесполезного моряка. Мычащее тело отнесли в трюм, на его место явился испуганный и молчаливый, зато работящий молодой матросик. Авиаспециалисты прониклись внезапным почтением к моей персоне, и берег больше не казался им таким заманчивым.
Наконец, им удалось поднять машину на временных опорах и заняться изготовлением сломанных деталей – благо на борту был запас самой качественной древесины. Посмотрев на то, что получалось у них вместо сломанной при жесткой посадке лыжи, я в который уже раз скорректировал самооценку, осознав, что мои навыки плотника и в подметки не годятся этим морячкам. Я решил поручить им переделать и вторую опору.
Матросы хмурились. Мое настроение, несмотря на изготовленную бледно-розовую, твердую как камень и на удивление легкую лыжу, тоже падало. Когда из-за надстройки появилась скелле без капитана, я немного напрягся. Отойдя от матросов, так, чтобы не отвлекать их от увлекательного занятия, спросил, мучаясь нетерпением:
– Ань? Ну чего там? Где капитан?
Та задумчиво мотнула головой:
– Плачет. Через полчаса очнется и приползет, – сказано это было без малейшего сочувствия.
– Помнится, я вот не плакал. Я орал как резаный.
Ана очнулась, посмотрела на меня и неожиданно погладила мою покрывшуюся короткой щетиной физиономию.
– Можно и тоньше работать. По крайней мере грязи меньше и криков нет.
Мне внезапно стало нехорошо – может, укачало, может, еще чего. Я сел на какой-то длинный ящик, стоявший вдоль стены рубки. Рядом опустилась моя скелле, и я почувствовал, что она еле держится. Обняв девушку, я погладил ее по волосам, как маленькую, так мне стало ее жалко в этот момент. Ана расслабилась, привалилась ко мне и заговорила: