– Как тебя зовут?
Женщина завороженно следила за мной, за движением моих губ и не отвечала.
Я обернулся к Ане:
– Ты ей ничего не повредила пока?
Моя скелле мотнула головой:
– Еще нет.
– Если не хочешь, можешь не говорить. Но тогда не жалуйся! Ты понимаешь меня? – вновь обратился я к монашке.
– Понимаю, – наконец разлепила губы та. – Я пить хочу.
Я понимающе кивнул, но не сделал и малейшей попытки напоить ее.
– Так как тебя зовут?
– Ула.
– Ула, – покатал я на языке короткое имя. – Ула, у тебя дети есть?
Женщина уставилась на меня широко открытыми возмущенными глазами, затем резко выбросила, как выплюнула:
– Я приняла обет!
Позади шевельнулась Ана, взгляд пленницы метнулся, я посмотрел на мою скелле, призывая ту сдерживаться.
– Понятно. Ты сдохнешь, и после тебя никого не останется.
Ула дернулось было что-то ответить, но промолчала, по-прежнему испугано глядя на меня.
– Скажи, Ула, и ради чего ты дала обет? На что ты променяла свое естество? Великая жертва – ради чего она?
Я слышал, как шевельнулась Ана, но не отрывал взгляда от пленницы – почему-то мне в данный момент ответ на этот неуместный при этих обстоятельствах вопрос казался очень важным, важнее того, куда они спрятали нашего ребенка. Ула, до того напряженно смотрящая на меня, опустила взгляд, ее глаза метнулись в сторону, но ничего не ответила.
– Ула, честный ответ очень важен. У тебя есть шанс услышать правду от самой себя. Мало у кого это получается. Пойми, ты сейчас не просто пленная – неудачная жертва обстоятельств и переменчивости войны. Ты сейчас сидишь напротив родителей, потерявших едва рожденного ребенка благодаря тебе. Если в тебе не умерла женщина, то ты должна хотя бы догадываться, кто напротив тебя. И я сейчас говорю не о себе – я мужчина, человек с врожденной готовностью к смерти, я о матери, которая до сих пор не знает, даже кого она родила – мальчика или девочку. Мне кажется, что перед лицом такой силы надо проявить уважение и почтение к ней. То, что ты сейчас скажешь – ты больше никогда не услышишь, даже во сне.
Монашка, казалось, вся вжалась в стену, некоторое время молчала, продолжая буравить меня взглядом, потом повернулась в сторону Аны, тень которой касалась ее плеча:
– Это мальчик! С ним все в порядке! Никто не сделает ему ничего плохого!
Тень метнулась и пропала – Ана растворилась в темноте, взгляд Улы вернулся ко мне. Я собирался заговорить, но она перебила меня:
– Его отправили в Угол с кормилицей и охранником. Они ничего не знают о нем, но они хорошие, надежные люди. Обитель в Угле присмотрит за ними – настоятельница должна быть в курсе. Я не знаю подробностей – мое дело передать ребенка.
Она замолчала, увидев поднятую ладонь – мне надо было остановить ее, пока она не начала врать, тем более что я уже узнал главное. Несмотря на это, меня мучал тот же вопрос – ради чего идут на подобные жертвы и преступления? Неужели причина – всего лишь банальная возня вокруг власти?
– Ула, Ула. У тебя был шанс услышать правду, а победил страх. Все, что ты сейчас торопилась сказать, моя скелле вытащит из тебя так или иначе – ты не сможешь ей сопротивляться, и ты это знаешь. Я же вижу, ты в курсе, кто она. – Я сделал паузу и приблизил мое лицо, почему-то пугавшее монашку. – Но никто не сможет вытянуть из тебя настоящую правду – ту, которую ты сама не хочешь знать. Ради чего ты пошла на эту жертву? Что для тебя важнее жизни? – Я поморщился, недовольный своим корявым языком. – Не твоей жизни.
Монашка закрыла глаза, и вдруг я заметил, что она плачет. Плакала она молча, и я так и не узнал, чью жизнь она оплакивала – свою или ту, что остается после нас.
Я никуда не ушел. Ана разговаривала долго, хотя и чувствовалось, как она устала. Но скелле – это скелле. Умение сдерживать себя, управлять собой давалось им годами беспощадных тренировок, дрессуры со смертельными исходами для тех, кто не справился. Должен признаться, что я был совершенно не готов к этому. Даже убить пленного – для меня невозможно. Сказывалась какая-то материнская, звериная, инстинктивная жестокость – Ана искала своего малыша, чтобы защитить его, и соображения гуманности для нее были раздражающей глупостью изнеженного цивилизацией инопланетянина.