Высота уже опустилась ниже трех тысяч, и мы продолжали снижаться. Я сидел, напряженно сжавшись, ожидая в любой момент новых неприятностей, но какое-то время ничего, кроме мелких трескучих щелчков, не происходило. Затем щелчки утихли, но тут же, безо всякого перехода мы влетели в сильнейший дождь или что это было. Просто машина двигалась теперь в плотном потоке воды, гудя и сотрясаясь под ним. Через отверстие в лобовом стекле, как из форсунки под давлением, в кабину забил небольшой фыркающий, плюющийся и шипящий фонтан воды. Ана недовольно вскрикнула – вода била прямо на кресло, в котором она сидела.
Выровняв машину, я уступил место скелле, а сам перебрался на соседнее. Придерживая фонтанчик, выставленной ладонью, попросил ее:
– Ань, зажги свет в кабине и опускайся до двух тысяч – может, там воды поменьше.
Девушка кивнула, яркий шарик света разгорелся на потолке над моей головой, и я невольно выругался:
– Охренеть!
Струйка холодной воды стекала по моей руке к локтю раздражающим холодным ручейком. Весь пластик лобового стекла был истерзан мелкими колючими шариками воды и сейчас больше всего напоминал старые наручные часы со стеклом из плексигласа, исцарапанным и истертым временем до такой степени, что уже трудно было различать стрелки.
Ана невозмутимо рулила, не отрывая взгляда от планшета – единственного средства для ориентирования в пространстве. Я напряженно думал, стоически терпя щекотную воду. Впереди целая ночь полета – надо было что-то делать с пробоиной прямо сейчас. Я сомневался, что удастся заткнуть это неровное даже не отверстие, а разрыв, выгнутый внутрь, каким-нибудь кляпом. Если бы можно было его выгнуть обратно, то стало бы намного проще. Я посмотрел на мою скелле – та невозмутимо рулила рыскающей и болтающейся машиной, но выглядела немного уставшей.
– Ты как себя чувствуешь? – спросил я.
– Укачивает, как на яхте в шторм. Еще немного, и рулить будешь сам – я в хвост.
– Меня тоже немного мутит. Потерпи, я попробую заделать эту дыру.
Ана с любопытством посмотрела на меня:
– Как ты ее заделаешь?
– Нагрею. Надеюсь, что удастся выгнуть на место, а может, даже и сварить.
– Сварить? Не понимаю, ты что, ее варить собрался?
– Это земной термин – потом объясню. Чего там с высотой?
– Крюк вверх тормашками и три кружочка.
Две тысячи – перевел я про себя. – Держи так, – добавил уже вслух и раскорячился, упираясь руками и ногами во все, что возможно, в попытке зафиксировать себя на месте.
– Ань, тронь меня магией, пожалуйста. Только не сильно.
– Зачем это?
– Мне энергия нужна, а тянуться до звезды неудобно – руки заняты.
– Чего-то мне стало интересно! Даже блевать уже не хочу! Объяснись.
– Блин, Ань, не вовремя! Давай дырку заделаю – потом все объясню! Чего тебе, жалко?
Скелле было уставилась на меня вопрошающим взглядом, но самолет вильнул, она вынужденно вернулась к планшету. Я, раскорячившись как паук в паутине, замер, ожидая ее. Веточка одуванчика шевельнулась, едва тронув меня по лицу.
– Сильнее. Чуть-чуть.
На мгновение одуванчик отвердел и замерз, как будто это был не пушистый цветок, а стеклянная ломкая люстра, и тут же я почувствовал, как знакомый жар согревает мое тело, даря мне неописуемый дискомфорт из-за разницы между реальностью и воображением.
Натренировано я начал спускать тоненький ручеек тепла на выгнувшуюся бугром смолу лобового стекла. Пальцы руки, которыми я пытался сдерживать бьющий через стекло фонтанчик, почувствовали стремительно греющийся пластик, и я вынужден был отдернуть руку. Крохотный гейзер тут же радостно плюнул мне в лицо горячим паром пополам с кипятком. Зашипев от раздражения, я придавил разогретый участок пластика пальцем, замотанным тряпкой, и тот послушно выгнулся на место. Фонтанчик фыркнул в последний раз и, зашипев, исчез. Я отодвинулся от стекла, любуясь сделанной работой и баюкая оставшуюся изрядную долю жара, достаточную, чтобы расплавить полтонны такой смолы. Немного изменив позу, я прицелился на самую крупную трещину поблизости и повторил операцию. Та успешно заварилась, но пластик вокруг зоны термического воздействия помутнел, и теперь вместо трещины на стекле красовалась короткая белесая непрозрачная полоска.
Через полчаса все было закончено. Пластиковое стекло дедушкиных часов теперь выглядело не просто исцарапанным до непрозрачности, но и было разрисовано там и сям белыми пятнами, оставшимися от нагрева. Я, облегченно выдохнув, плюхнулся на пассажирское сиденье и зашипел – оно все было мокрым.