Возьму-ка я швабру и тряпку, протру пол, смету пыль с этажерки, приготовлю себе кофе. Они оба спят глубоким сном. Слабые и добрые. Без антилопы и копья. Это смешно, но я хотела бы уложить их обоих в спальне на широкой кровати. А самой остаться здесь, в этой комнате, в одиночестве, на диване. Или ночью лежать между ними, прикасаясь и к одному, и к другому…
Это был пятнадцатый день месяца Шват, но без праздничных торжеств и без традиционных посадок деревьев. Лишь дождь моросил день напролет да с гор слетали ветры, чтобы гнуть кипарисы в саду. Протяжно воя, словно изнемогая от голода и жажды, ветры пытались ворваться в дом. Если она заплачет ночью, я успокою ее, чтобы она не разбудила обоих. Я беру ее и устраиваю с бутылочкой молока на моем животе. Как-то я прочитала, что удары материнского сердца успокаивают младенцев, потому что этот ритм знаком им еще с того времени, когда они были во чреве матери. Ритм сердца… Так возникли ритмы барабанов Намибии. Тело ее согревается теплом моего тела. Моя овечка, девочка Эфрат, глазки закрой, будем спать мы с тобой.
Я читала, что у Баха было то ли десять, то ли двадцать детей. Все жили в маленьком домике из красного кирпича, в Германии. Возможно, госпожа Бах говорила ему: «Не грусти, не печалься, все будет хорошо». И он отвечал ей: «Да-да». Но не верил этому, разве что чуть-чуть. И помогал ей принести угля, поддержать огонь в печке, постирать пеленки или укачать больного ребенка, спев ему песенку. Антилопа и копье докучали ему, когда по ночам одолевала его бессонница и дождь лил над Германией. Он желал, чтобы его обняли, желал ощутить хотя бы прикосновение или что-то услышать, желал получить все то, что госпожа Бах не могла бы дать ему, даже если бы захотела. Его мать… он просил: пусть она придет, пусть вернется, пусть снимет его с креста и омоет раны, нанесенные гвоздями. И кто пришел? Как всегда. Война. Болезнь.
Вода вновь закипела. В большом и маленьком термосах я завариваю чай с лимоном и медом — это им на ночь, когда начнет сильно першить в горле. В черном окне все время черный дождь. Пятнадцатый день месяца Шват пришел и ушел. Когда я была маленькой, в этот праздник я сажала деревца, а однажды посадила у себя на грядке в саду маленький черный резиновый мячик. Мячик так никогда и не дал всходов, и саженцы мои засохли. Я — Римона Лифшиц. Я — Римона Фогель. Моя малышка Эфрат. Мой муж Иони. И друг Заро…
Из-за моих больных я вернулась домой намного раньше, благо в прачечной Липа чинил паровой котел, который сломался, пока Липа был болен. Теперь он выздоровел, и котел починен. Липа рассказал мне анекдот на идиш…
В ванной я собрала волосы в узел и закрепила их повыше — пусть будет видна моя длинная шея. И снова решила, что распущенные, свободно падающие волосы — это лучше.
Нет, они не просыпаются. Один свернулся, словно плод во чреве матери на картинке из книги «Беременность и здоровье». Другой ворочается, вздыхает, сейчас он спит на спине, похожий на распятого Баха с рисунка на конверте пластинки «Страсти по Матфею»: руки разбросаны в стороны, кулаки сжаты с силой. Антилопа хотела умчать его от меня в тайгу, в тундру, на лов китов, о которых в субботнем приложении написано, что они на грани вымирания… И оставить меня с Эфрат и Азарией, который подарил мне засушенный цикламен. И с Тией. Чтобы мы его дожидались…
Поэтому вместо халата я надену платье. Прямое. Голубое. И стану красивой.
Каждый, кто проснется, получит сок с пирогом, а еще есть сметана и хлеб. И придется измерить температуру. И принять таблетку аспирина. Если они захотят, Заро исполнит нам что-нибудь на гитаре. Если будет у них желание, мы поиграем, все трое.
Вот игра для нас с Иони: он другой человек, мужественный моряк, который бороздит южные моря, то ли охотясь за китами, то ли в поисках необитаемого острова. А я должна ждать его дома, в дальней дали, и хранить ему верность. Пока он не возвратится ко мне с пулей, застрявшей в плече, и о нем напишут в газете. Он вернется и, набросившись на меня, захочет заняться любовью. И я говорю ему: «Приди!»
А с Заро можно играть в мальчика и маму. Он до того застенчив, что я обязана помочь ему, но так, чтобы он этого не почувствовал. Я подсказываю ему — от первого нежного прикосновения до завершающего вопля, — я подсказываю ему: не надо спешить, ты же не воришка, и это не кража, бояться нечего.
Что я сделала для Азарии сегодня? Постирала и отгладила его габардиновые брюки и его рубашку, перепачканные грязью во время субботней прогулки. А что я сделала для Иони? Я взяла его рваный ботинок, отнесла в сапожную мастерскую и попросила Яшека починить; Яшек починил, и теперь ботинок уже «не просит каши» и не действует на нервы.