— Молодец! Думаю, мы подружимся. Через минуту между самолетами, приткнувшимися тупыми носами к красным переходам трапов, пронеслась, мигая синими маячками, «скорая».
Гаврилов, следивший за летным полем с угла высокой эстакады, набрал новый номер телефона и сказал в плоскую пластинку микрофона: «Наш друг взлетел, готовьте встречу».
Когти Орла
Максимов, одетый в белый халат, бесшумно приоткрыл дверь и в узкую щель осмотрел коридор. Крепыши маялись, подпирая стены. Седовласый, с острым хищным лицом, курил, присев на край стола дежурной.
Сама дежурная, тетка в наброшенном на плечи синем кительке, хлопала густо накрашенными ресницами. В нагрудном кармашке, как салфетки из столовской вазочки, все еще торчали зеленые купюры, небрежно сунутые туда кем-то из крепышей.
— Как? — Максимов на цыпочках вернулся к столу, на котором, разбросав руки, лежал Ашкенази. Двое в белых халатах, колдовавших над ним, подняли головы.
— Нормально. Сейчас придет в себя. — Врач снял маску, почесал белесую бородку. — Хорошо, что правильно рассчитали дозу. А то мог бы ласты склеить прямо в ресторане. И не дай бог хоть каплю водки…
— Пока свободны. — Максимов указал им на боковую дверь. — Сидите, пока не позову.
Едва за врачами закрылась дверь, из темной ниши вышел Кротов, на ходу кутаясь в белый халат.
— Похож я на профессора? — улыбнулся он и подмигнул Максимову. Чувствовалось, что едва сдерживает волнение.
— Похожи на грешника, за взятку попавшего в рай, — ответил Максимов, уступая ему место у стола.
— Благодарю, — кинул Кротов. — Кто в коридоре?
— Четверо бойцов и какой-то остролицый. Седой.
— Это Самвел. Ангел хранитель Гоги и его братца. Брата не уберег. Теперь с удвоенной энергией опекает оставшегося.
— Шеф безопасности?
— Хуже. Дал слово их отцу, что с мальчиками все будет нормально. Дети гор, что с них взять. Ну-с, как наш больной?
Максимов незаметно расстегнул все пуговицы на халате. Под этим тошнотворно воняющим карболкой балахоном надежно укрылись два пистолета с глушителями. За себя Максимов был спокоен. Охрану он мог повалить без шума голыми руками. А вот остролицего придется брать выстрелом, иначе не достанешь.
Гаврилов предупредил: «Кротова валить при малейшем подозрении. — И добавил: — Свидетелей не оставлять».
«Как порядочная сука, естественно, не сказал, что я тоже включен в свидетели. За дурака держит?» — Максимов встал так, чтобы в секторе обстрела одновременно оказался Кротов, комната, куда ушли врачи, и входная дверь. Заставил расслабиться ставшие словно резиновыми мышцы шеи, несколько раз глубоко вздохнул и стал ждать.
Цель оправдывает средства
Ашкенази открыл глаза и сразу же зажмурился от яркого света, ударившего, показалось, прямо в мозг.
— Лежи, Рованузо. Ты свое уже отбегал. — Кто-то в белом положил ему на лоб холодную руку.
— Я уже умер? — заплетающимся языком прошептал Ашкенази. Больше всего он боялся услышать «да». Тот, весь в белом, с седой головой, серебрящейся в остром слепящем свете, молчал. Свет стал тусклее, каким-то размытым, защипало глаза. Ашкенази почувствовал, как по щекам скользнули горячие ручейки слез.
— Не спеши себя хоронить, Башка. Вот меня слишком рано похоронили, я и вернулся.
Ашкенази попытался рассмотреть склонившееся над ним лицо, но мешала жгущая веки влага.
— Кто ты? — Язык был шершавым и каким-то толстым, едва помещался во рту. Он вдруг вспомнил мертвые коровьи языки, когда еще с них не сняли бледную пупырчатую кожицу и не порезали темно-бордовыми колечками. Как он любил этот нежный холодный вкус тающего во рту мяса… «А это был вкус смерти», — мелькнуло в голове, и он вздрогнул от хлынувшей к горлу волны тошноты.
— Старый друг. Пришел тебя предупредить, что вернулся. И кое-кому станет очень хреново. Видишь, я не забываю друзей. И не сдаю их, как ты.
— Крот? — Ашкенази широко распахнул глаза и отчетливо увидел склонившееся над ним остроносое лицо. — Господи, — выдохнул он, и взгляд его стал обреченным.
— Запомни эту минуту, Рованузо. — Сухие пальцы Кротова легли на дряблую, мокрую от испарины кожу, чуть вдавили остро выпирающий кадык. — Так легко тебя придушить, сучара. Но я подожду. А ты знай, теперь всегда так будет. — Пальцы больно врезались в мягкую выемку под кадыком. — Как тушканчика подвешу! В любое время дня и ночи.
— Тебя же убили, Крот. Зачем ты вернулся? — Ашкенази с трудом сглотнул распиравший горло ком.
— За своим, Башка. Только за своим. Любой скажет, что я поступаю по закону. Сколько хапнул Гога?
— Все. Все, что от тебя осталось…
— Ты же умный человек, Башка. Неужели не догадался, что он меня подставил, а?
— А что было делать? Права качать? Он мне предложил работу, я и согласился. Ты же сам всегда говорил, что кто смел, тот и съел.
— А про чужой каравай, на который не рекомендуется разевать хавальник, не слышал? — Кротов, заметив, как наливается красным лицо Рованузо, ослабил нажим. — Я же тебя из дерьма поднял, работать научил… А ты мое дело хапнуть помог!
— Я же только обсчитываю… Откуда мне знать, где он берет деньги?
— Не пой, Башка! Уж откуда у Гоги деньги, ты знаешь лучше всех. Да и что ты все о нем? С Гогой все ясно. О себе подумай. Жить хочешь?
— Да, — выдохнул Ашкенази.
— Значит, будешь жить, как я скажу. — Кротов убрал пальцы. — У твоего Гоги начались неприятности. Для начала я конфисковал кое-какой товар. В качестве первого взноса. Ты мне поможешь взять остальные деньги. Но не в них дело. Я уничтожу Гогу. Он как был дешевым фраером, так и остался. Им же и помрет. Хочешь уцелеть, будь со мной. Выбираешь Гогу — раздавлю обоих. Что ты мне скажешь, Рованузо?
— Жить хочу. — Ашкенази с трудом поднял руку и вытер глаза.
— Значит, договорились. Присядь. Тебя уже откачали, хуже не будет. — Он помог Ашкенази сесть поправил беспомощно свесившиеся со стола короткие полные ноги. — Первое. Коль скоро ты воскрес… С этой минуты я буду называть тебя не Башка, не Рованузо, а Александр Исаакович. Не завидую тому, кто при мне рискнет назвать тебя иначе. Подходит?
Ашкенази смахнул повисшую на кончике носа каплю и кивнул.
— Второе. Осталось две минуты. Слушай внимательно. Я расскажу, как ты будешь жить дальше. Готов слушать?
— Да. — Ашкенази до красных полос растер лоб. — Да, Савелий Игнатович, я готов.
— Вот и отлично, Александр Исаакович. — Кротов улыбнулся и потрепал Ашкенази по обмякшему плечу. — Через пару дней в депозитарии МИКБ случится ЧП. Плохие мальчики вынесут векселя на солидную сумму. Они придут к тебе. Выкупи векселя и прогони по цепочке. Связать цепь ты должен за два дня, больше времени не дам. Но так, чтобы потом ни одна собака не нашла концов.
— Сколько денег? — Ашкенази с трудом поднял голову.
— Вот теперь вижу, что ты ожил! — Кротов подхватил его под затылок, не давая голове запрокинуться. — Пятьдесят миллионов. В долларах, естественно.
— Столько сейчас нет. Все вложили в товар.
— Твое дело связать концы. Деньги возьмешь вот здесь. — Кротов поднес к глазам Ашкенази клочок бумаги. — Телефон старый, хозяин мог тридцать раз поменяться. Но звонка от меня там ждут всегда. Скажи, что ищешь Мамонтова. Запомни — Мамонтова. Тебе скажут, где его найти. Ниже написан номер счета. Назовешь его при встрече. Не дай бог, напутаешь, замочат на месте. — Кротов еще раз встряхнул Ашкенази. — Да не закатывай глаза, я же знаю, память у тебя феноменальная. Все будет тип-топ. Если счет поменялся, тебе дадут номер другого. Но он должен быть первым в цепочке по отмыву, запомни, это важно. Последний счет подставите сами. Когда деньги пройдут по нему, все концы обрубят, но это уже не твоя забота. И не вздумай крутить с этими людьми. Они о таких, как Гога, всю жизнь ноги вытирали.
И сейчас вытрут, каким бы он крутым себя ни ставил.
— Я все понял, Савелий Игнатович.
— Само собой, за труды ручку я тебе позолочу. И последнее. За эти же два дня подготовишь всю отчетность. Я хочу принять Гогино хозяйство в надлежащем виде, ясно? Да, чуть не забыл. — Кротов вытащил из кармана еще одну бумажку. — Вот номер Компьютерной почты. Когда Гога вернется и полезет на стену от восторга — а это я гарантирую! — ты пошлешь на этот адрес номера счетов и пароли к ним в швейцарском банке. Ну-ка, партнер, скажи, а каком?