Бычиха в их отношениях главнее, это она наставляет Настю – как надо жить и как надо думать, когда та вдруг находится в затруднениях. Когда они вдвоём смотрят телевизор – Рен-ТВ, криминальные расследования про ментов или какую-нибудь пропагандистскую дрянь по Первому каналу, и Настя чего-нибудь там не понимает, то Бычиха ей старательно, хотя и с вечно-ядовитой усмешкой, всё растолковывает.
Своего родного брата, Игоря, она тоже презирает и гнобит иногда похлеще самой Насти. И если случается, что они насядут на него обе, то ему приходится так же туго, как армейскому «духу», который ссаным веником летает промеж двух злых «дедов».
Но если ненависть Насти ещё как-то можно объяснить: она, скорее всего, вымещает на нём злобу за то, в чём не может признаться себе самой, – что на самом деле ненавидит себя и свою жизнь, – то ненависти Бычихи нет никакого объяснения. Она, кажется, из той исконной категории русских баб, которые сеют зло вокруг себя просто так – даже не задумываясь об этом.
Бычиха работает в какой-то жилищно-коммунальной конторе и там постоянно скандалит с приходящими к ней с просьбами и жалобами людьми. Как её до сих пор не уволили – нехитрая загадка для ума, которую если кто для себя разгадает, то поймёт, почему в стране всюду беспросветная жопа.
На этом, в общем-то, можно было бы о ней и закончить, если бы не один крайне важный момент из моего прошлого.
Стыдно признаться, но в школе и некоторое время после, в универе, Бычиха мне нравилась. А если совсем уж честно, то я втрескался в неё будто распоследний дурак: от ушей и по самые бубенцы. Что я в ней нашёл, теперь и понять не могу. Да, она тогда не была толстой, но и красавицей она никогда не была. Ничего в ней особенного не было, кроме выпендрёжа начинающей стервы.
И если в школе у меня не было шансов, то в универе я поднабрал в теле и стал похож на парня, с которым девушке можно иметь дело. Вот тогда Бычиха (Ира то есть) всё-таки обратила на меня внимание, – не зря я всё лето таскался в ДК «Колхозник» в Рылово, где она тусила со своими подругами.
В общем, да. Бычиха – именно та, с которой я познал все прелести женской любви: во всех позах и мизансценах, включая ту, в которой она его бросает и уходит к другому. Кажется, к Быкову как раз, но не суть.
А в следующее лето она вышла за Быкова замуж и, пока я её не мог видеть, стремительно стала вот той самой Бычихой, которую все знают и за роман с которой мне теперь стыдно.
Как-то, ещё до мизансцены с её уходом, она пришла в «Колхозник» с двумя подругами, которых я раньше не знал. Одна из них была Настя, уже вышедшая замуж за Игоря, хотя пока не разродившаяся детьми и любившая с пристрастием напоследок гульнуть.
А другая – Наташка. Вот так, получается, Бычиха познакомила меня с моей будущей женой. Но тогда до этого было ещё очень далеко и я об этом не знал, отчего даже не пригласил её ни разу на медляк, а всё время смотрел влюблёнными глазами на свою Бычиху (о боже, какой кошмар!).
Деверь
Настин деверь, а Игоря младший брат Олег учился со мной в одном классе. Сидел он на задней парте, чертил на ней гвоздём непристойности, а когда его вызывали к доске, бубнил что-то глупое себе под нос или грубил учительнице; на переменах ходил королём руки в брюки или же бил кого-нибудь в туалете, – кулаки у него были тяжёлые, и его все боялись.
После школы я пошёл в универ, а Олег – в строительную путягу на заморочной стороне, жуткое пристанище для всех угрюмских дебилов, при Мордорстрое. Отучился он там или нет – не знаю, но в Мордорстрое или где-то ещё он не работал, а тёрся каждый божий день в «Угрюм-Бич», попивая на неизвестно какие шиши.
После универа я пошёл работать на ЕБПХ, а Олега забрили в армию – куда-то на Крайний Север, где бродят белые медведи и круглый год зима. Пришёл он оттуда мрачным, неразговорчивым и обозлённым на всё на свете. Целый год пил и дебоширил в разливайках, потом залез в магазин за бухлом и снова уехал на Крайний Север, только на этот раз уж лет на пять.
Отсидев срок, он вернулся в Угрюмск с видом человека, которому жизнь выдала карт-бланш: у него водились денежки, он ими особо не сорил, но и ни в чём себе не отказывал, хотя нигде не работал. Временами пропадал куда-то, но вскоре опять возвращался.
Взгляд у него стал холодным и опасным, как у волка, вышедшего из леса на отару овец. Не позавидовал бы я той овце, что по случаю оказалась бы на пути этого волка.
На нашей свадьбе с Наташкой он, на правах как бы родственника уже, подошёл ко мне, окинул вот этим взглядом и сказал: