Или же моего отца. После смерти бабки они разделили наследство так: отцу – квартира бабкина, а тётке – дом в старом Угрюмске, оставшийся от бабкиных родителей, и дом в Божьих Росах, чтобы уж наверняка угодить, зная её характер. Тётка согласилась, всё подписала, а уж на следующий день обиделась и начала считать. И вот уж два года всё считает и отсчитывает, где ей чего недодали. Приходит к отцу и сидит с трагическим лицом.
А ещё, вместе с деньгами, тётка уважает уверенность в завтрашнем дне. Поэтому она, вкалывая на двух работах, всегда ищет третью про запас – чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Поэтому целыми днями вкалывает в огороде в Божьих Росах, а потом каждые выходные таскает на себе мешки или крутит банки – чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Поэтому у неё всегда есть с собой соль, сахар, спички и таблетки от поноса. А иначе нельзя быть уверенной не только в завтрашнем дне, но и в сегодняшнем.
Когда тётка не получает то, что ей «должны» дать, то применяет к «должнику» средства шантажа. Она создаёт такие жизненные обстоятельства и ситуации, чтобы тот, попав в них, всё осознал, раскаялся и дал.
Иногда это срабатывает, иногда нет, а иногда даёт результаты даже для неё настолько неожиданные, что некоторое время она сама всё начинает осознавать и раскаиваться. Но это ненадолго.
Со спиртзавода ей на самом-то деле вовсе не хотелось увольняться, но она нарочно написала заявление об уходе, чтобы выбить из директора то, что ей хотелось. А директор на радостях подписал и ушёл в загул.
И с мужем она не собиралась разводиться. Она собиралась немного его припугнуть, подав на развод. Муж же взял да развёлся. Правда, потом он и разведённый ещё жил с ней лет пять. Поэтому у их дочки, которая старше, была фамилия отца – Смертина, а у сына уже дедова фамилия – Смирнов: так тётка всё пыталась шантажировать своего мужика, отчего он, собственно, и изнемог, и сбежал в Старые Сопли залечивать нанесённые тёткой раны.
А с сожителем было и того хуже, так как она умудрилась поставить на кон не только его фамилию, но и честь. Она заявила ему, что беременна от другого. Тот обиделся и бросил её. В действительности же не было не то что никакого другого, а и самой беременности. Тётка просто растолстела сама по себе, вот и всё. И потом на неё толстую ни один мужик не позарился.
В общем, и жалко её, и нельзя жалеть. Всем, кто пожалел, это боком вышло. Тётка отгрызает руку, которая её гладит. Потому все держатся от неё подальше и жалеют на расстоянии. Дай Бог ей побольше денег и уверенности в завтрашнем дне.
И дай Бог, чтобы оно к ней не пришло, это завтрашнее дно.
Зять
Зять – это дядя Толя, бывший муж тётки. Или просто Толик. Или же просто зять. Отец с матерью его звали Толик, а дед с бабкой – зять. Поэтому я тоже звал его при своих и так, и эдак, но только не при нём.
Толик приехал в Угрюмск из деревни работать на ЕБПХ и встретил мою тётку. И они прожили вместе двенадцать лет. Сколько помню, он всегда выглядел одинаково: небрит, мрачен, в спортивных штанах и чёлка набок.
Дед любил заглаза его подковыривать. Он говорил, что у Толика – всё набок: чёлка набок, голова набок, рожа набок, жизнь набок, дом в Старых Соплях набок, даже хуй и тот – набок. А в глаза жал руку и садил за стол.
Бабка его жалела, отец по-родственному водил с ним дружбу, мать постоянно ему что-то выговаривала, а тётка над ним измывалась. Прабабку же нашу он терпеть не мог, потому что она в самый первый раз встретила его словами: «Жил-был зять, нехрена взять». В целом, пророческие слова.
Но кличку она ему выдала сносную: горемышник. Для прабабки это большая редкость – дать человеку как бы жалостливое прозвание. Значит, ей его тоже было жаль немного. Если ей вообще кого-то когда-то было жаль.
Есть такие мужики в русских селеньях, которым нельзя жениться.
Потому что они не умеют жениться и напарываются либо, в лучшем случае, на баб, какие в горящую избу войдут и коня на скаку остановят, либо, в худшем, на баб, какие заставят войти в горящую избу и остановить на скаку коня. Поэтому им лучше вообще не жениться.
Тётка все двенадцать лет заставляла Толика ходить в горящие избы и останавливать на скаку коней. А он не мог, на том и весь сказ.
И дело, может быть, вовсе не в бабах, а именно в таких мужиках.
Другого бы какого они не стали бы так шпынять, а этого можно. Он мужик потому что. И должен потому что. И дурак потому что.
Потому что бабы на самом деле не любят таких мужиков, потому что это просто мужик, а не какой-то особенный мужик. Особенному мужику можно что-то простить, на то он и особенный, а такому нельзя.