И снова паника и отчаяние. Джинни была хорошенькой еврейской девушкой из Бронкса и собиралась ехать в Париж, где ее брали на испытательный срок в «Вог». Ни малейшего шанса, что Берри, родители Питера, позволят ему жениться на ней, не было. Хроническая нехватка денег сочеталась у этих людей с преувеличенными представлениями о чистоте крови и семейных чести и достоинстве. Кроме того, Джинни и Питер уже успели расстаться, место хорошенькой еврейки заняла какая-то длинноногая нимфоманьячка из Кливленда. Мистлер связался с мадам Порте, единственным, как он был уверен, человеком на свете, который знал, что делать в таких ситуациях. Она была в Париже. Через два дня перезвонила Мистлеру и назвала имя врача на Восемьдесят шестой Восточной улице. Так это правда не для тебя? — спросила она. Ладно-ладно, не буду больше донимать тебя расспросами, но если все же для тебя, то должна признать, милый, ты очень добр к этой девушке. И знаешь, не оставляй ее ни теперь, ни особенно когда все закончится. Мистлер передал этот совет Питеру вместе с деньгами для врача, сам поехал вместе с ним и девушкой на Восемьдесят шестую Восточную и ждал с Питером в пустой приемной, перелистывая старые выпуски «Лайф». Затем они отвезли ее на такси на квартиру к подруге, уже работавшей на «Вог», чтобы она смогла провести там ночь и вернуться домой в Бронкс на следующее утро.
Мистлер припомнил этот случай, когда объявил Питеру, что тот может считать себя уволенным. Причины недовольства были строго обоснованными, даром что он попросил Вуриса провести тщательный анализ деятельности Питера в агентстве. И выяснилось, что рабочая неделя длилась у Питера вдвое меньше, чем полагалось бы даже в том случае, если б он получал треть положенной ему зарплаты. Это не подлежало никакому сомнению, однако Питер был готов оспаривать каждый пункт из выдвинутых против него обвинений, особо напирая при этом на тот факт, что он являлся одним из соучредителей фирмы и наделен поэтому особыми правами. Что Мистлер погорячился, что он, Питер, вообще с самого начала подписал двухгодичный контракт на должность консультанта, дающий ему право заниматься своей фермой в графстве Датчесс либо в каком угодно другом месте. А это предполагает, что он всего-то и должен быть в пределах досягаемости по телефону, а вовсе не обязан торчать дни напролет в агентстве. Во время последнего из таких переговоров, когда Мистлер остался с ним наедине, а адвокаты по просьбе Питера удалились, Питер приподнялся в кресле, громко пукнул и сказал Мистлеру: Я бы принял все это, если б ты, Томас, не был таким ничтожеством и мерзавцем, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Именно в этот момент Мистлер решил добавить завершающий штрих к заранее обдуманному им плану мести. И отказал Питеру в последней просьбе, сказал, что не собирается выплачивать ему разницу между ценой на его долю акций, если их в течение ближайших пяти лет удастся продать какому-нибудь особо заинтересованному покупателю. Нет, настоящую их цену Питер, разумеется, получит. Но эта чисто гипотетическая разница оборачивалась весьма кругленькой суммой, значительной даже для человека, который должен разбогатеть. Мистлер рассчитал ее во время ленча, за которым обговаривалась сделка с «Омниумом». Никому, в том числе и ему самому, никогда бы и в голову не пришло, что он пойдет на такой трюк, расставаясь с Питером.
Лина спросила: Скажи, а ты знаешь, какой самой большой твой недостаток? Она облизывала ложку. Мистлер был готов побиться об заклад: она обдумывает, стоит ли заказать третью порцию мороженого.
Возможно. А как тебе кажется?
Тебе интересен только ты сам. Не обращаешь на меня ни малейшего внимания с тех пор, как мы пришли сюда.
Правда?
Правда. И это очень плохо. И ты ни разу не задал мне ни одного вопроса обо мне.
Ну, это всего лишь одно из проявлений моей деликатности. Кроме того, гораздо интереснее, мне кажется, додумываться самому. Думаю, что могу многое о тебе рассказать.
Вот как? Попробуй!
Так, сейчас… Продолжая сохранять свойственную мне деликатность, позволю предположить следующее. Тебе под тридцать, но поскольку Господь наградил тебя чудесной, изумительной кожей и не успел, по всей видимости, наградить детьми, я могу и ошибаться. Тебе вполне может быть все тридцать пять. Речь правильная, без акцента. Тем не менее мне почему-то кажется, что ты из Нью-Йорка. Родом из такой чистенькой аккуратненькой и дружной итальянской общины? Район Шипсхед-Бей? Где-то невдалеке от Куинс или Северного Бронкса? А может, даже из Йонкерса? Хотя, пожалуй, нет. Мне почему-то кажется, ты всегда жила неподалеку от Манхэттена. Ты выросла на сквозняках подземки. Прямо так и вижу эту картину. В метро, в вагоне поезда, чудесная стройная девушка с прямыми каштановыми волосами, серьезным бледным личиком. И вся такая чистенькая, просто ужас берет, точно ее долго скребли и терли, точно только что вышла из-под душа. На девушке синие джинсы и вельветовый жакет, а рюкзак или сумку с камерой она поставила между скрещенных ног, чтобы не сперли. И сидит она между двумя толстенными тетками. И никакому грязному развратному старику типа меня не удастся притиснуться к ней, прижаться и пощекотать локотком. Хотя он может и стоять прямо перед ней, держась за поручни, и касаться коленом ее ноги.