Но в тот вечер все получилось по-другому. Мама сильно задержалась. Других гулявших во дворе детей разобрали по домам. Сначала малышей из песочницы, а потом и тех, с кем играл Славка. Даже большие ребята ушли. Влад со Славкой как-то незаметно остались одни. Славка бесцельно слонялся по двору, пиная все, что попадалось под ногу, а Влад сидел в песочнице. С ним был Дружок и еще маленькая красная машинка. И тогда Влад придумал такую игру: вырыл в песке ямку и закопал Дружка. А потом откопал. Быстро получилось! Тогда он решил вырыть ямку поглубже. Снова закопал игрушку. Потом опять откопал! Всякий раз, когда он добирался до зарытой собачки, его охватывал восторг: вот он, Дружок, здесь, все в порядке. Чтобы было интереснее, чтобы захватывало острее, Влад стремился вырыть ямку поглубже.
– Вла-ад! – это был голос мамы. – Домой! Я пришла!
Мама стояла возле двери в подъезд. Ну или кто-то, кто говорил голосом мамы, стоял там, в темноте.
Влад растерялся: надо идти, но… собачка! Он принялся быстро-быстро рыть песок. Надо было откопать Дружка и идти домой. Влад рыл так быстро, как мог, рыл и рыл (песок во все стороны летел), но Дружка не было видно. Наверное, Влад отвлекся на маму и забыл, в каком именно месте его зарыл. Но ведь это должно быть где-то рядом, где-то здесь, вот тут!
– Вла-ад! Домой! Ночь на дворе! Не наигрался, что ли?
Влад рыл как можно скорее, стараясь дорыть до самого дна, до земли. Где-то тут была его игрушка, вот тут, ну он же никуда не сходил с этого места! Но ее не было! Не было и все! Собачка Дружок пропала, как будто растворилась в песке!
– Слава! Возьми его и идем домой! – скомандовала мама. – Сколько можно играть? Ну!
Славка подошел к Владу, схватил его за руку и потащил за собой. Влад заорал что есть мочи и оттолкнул брата.
– Влад! А ну, домой! Быстро! – кричала мама.
Влад орал и отбивался, но Славка совладал с ним и поволок к двери.
– А ну, быстро тихо! Сил нет руку на тебя поднимать! – сквозь зубы цыкнула мама. – Домой!
Она вырвала его из рук Славки и потащила вверх по лестнице. Красную машинку в пластиковом ведерке с видимым презрением понес Славка. Влад орал и орал. Беда была в том, что говорил он плохо, звуки путались у него во рту, как непослушные шнурки от ботинок, и вылетало из него только невнятное мычание.
Дома мама стала стаскивать с него одежду и, когда Влад лягнул ее, выдираясь, схватила его крепко-крепко, прижала к себе так сильно, как будто связала, и держала долго, наверное, сто лет, пока он не стал дышать ровно.
– Что с тобой? Что, Владик? Что? Умотался? Кушать хочешь? Ножка болит?
– Са-а-аба-а-а-к-а-а…
– Тебя напугала собака?
Влад пытался рассказать маме о том, что случилось. Про то, как копал и закопал Дружка. А потом не нашел. Не нашел совсем. Хотя до этого находил. Мама держала его крепко, тихонько качала на руках и говорила:
– Тихо, родной, тихо… ты мой хороший, говори, говори… собачка… жалко… завтра найдешь… ночью с ней ничего не случится… найдешь… она там же и лежит… в темноте не видно… найдется собачка… говори, говори…
А потом они пили чай с бутербродами и Влад смотрел в окно в надежде, что завтра он найдет свою собаку. Тогда он не думал ни о чем, кроме нее. Он был маленький и глупый, не понимал, как сложно маме с двумя детьми, когда отец исчез неизвестно где. И об отце тоже не думал.
Собачка не нашлась.
Тогда, наверное, Влад впервые испытал то, что называется чувством вины. Пусть он и был совсем мелкий, но понимал, что сам зарыл собачку. И в том, что она исчезла, был виноват только он сам. Это чувство сжимало его внутри так же крепко, как мама, только мама была теплая и сильная, а оно – холодное и сильное. И всегда, когда что-то безвозвратно терялось, Влад возвращался в тот вечер.
И когда пропала Полина…
Она просто исчезла. Нашли только ее куртку (а точнее даже – не ее, а ее тогдашнего парня, Макса-мотоциклиста) на дне оврага, что за парком. И больше ничего: ни тела, ни свидетелей. Ее и не искали толком. Ну как, допросили мотоциклиста, проверили его алиби, Лолку пару раз допрашивали, она была последняя, кто Полину видел; она от Лолки вышла вечером – и все.
Ей уже исполнилось восемнадцать, совершеннолетняя, имеет право сбегать и жить так, как ей нравится. Может, рванула в Москву или Питер, в какой бордель, деньгу зашибать, так менты рассудили. Да и некому было ее искать: у матери, кроме нее, было еще трое или четверо (она постоянно рожала от разных, такие детей не считают – одним больше, одним меньше…).
Полина ушла и не вернется, ушла навсегда, и если однажды Влад услышит ее вновь, как понять ему – Полина это или кто-то другой, зовущий во тьму ее голосом?
2
Влад не любил животных, а если уж быть совсем честным: опасался их. Особенно собак (в его жизни была только одна хорошая собака, и та игрушечная). Он знал, что в Балбесовке по вечерам отпускают с цепей кавказцев и алабаев, Полина ему рассказывала, как удирала как-то раз от здоровенного пса. Влад тогда представил, что он бы точно упал (нога!) и псина бы славно им пообедала: перед глазами так и вставала огромная морда – шерсть слиплась кровавыми сосульками, клыки желтые, пасть черная – а тело Влада с вывалившимися внутренностями, цветом и видом напоминающими винегрет, лежит в пыльной балбесовской траве. В общем, было за что Владу не любить собак. Котов он не любил уже просто так (они на него не нападали, даже в его воображении). Всяких хомяков, морских свинок и прочую мелочь не любил скорее потому, что они гадили в квартире и за ними надо было убирать. В детстве у них со Славкой жил хомяк, и чистить клетку должен был, конечно же, Влад, так что, когда хомяк исчез, Влад не слишком расстроился, и нового хомяка заводить не стали.
Он учился в седьмом классе, когда в их дом въехали новые соседи. Поселились на первом этаже, как раз под их квартирой. Купили квартиру, сделали в ней ремонт. По качеству привозимых стройматериалов местные мужички-сплетники (те, которые играли в домино в беседке: дядь Вася, Михалыч и дядя Марат) определили: жить тут будут небедные люди. А уж когда повезли мебель, народ и вовсе убедился: соседи у них элитные. Яковлевых пригласили на новоселье. Влад терпеть не мог такие сборища: народу много, в основном взрослые, все толкались, что-то обсуждали и то и дело обращались к нему с дурацкими вопросами, словно ждали, что он, как маленький, скажет что-то смешное или милое. Он к тому моменту уже разучился быть смешным и милым – и только разочаровывал всех неуместно серьезным видом. Он слонялся по комнате, читая корешки книг на полках и изучая хрусталь за стеклом серванта, пока хозяйка, красивая, в больших дымчатых очках, улучив момент, не взяла его за руку.
– Тебе скучно, – сказала она. – Пошли.
Влад не любил проницательных взрослых: неприятно, когда кто-то озвучивает твои мысли, тем более – твое недовольство. Но он молча проследовал за женщиной в соседнюю комнату.
– Смотри, кто тут живет…
Влад увидел в углу большую пластиковую коробку, а в ней – маленького невероятной пушистости щенка.
– Мы его не стали выпускать, чтоб не испугался… – объяснила женщина. – Там столько людей, громкая музыка…
– Какой пушистый, – это все, что смог выдавить из себя Влад. Ну и, в принципе, это была главная характеристика сидевшего в коробке существа. Пушистость, маленькие темные глазки и странная фиолетовая пасть, из которой виднелся темный язык. У них со Славкой тоже были такие пасти и языки, когда они в деревне наелись терпкой черноплодной рябины (черт знает, зачем ели, невкусно же; наверное, только затем, чтоб ходить потом с черными языками – смешно).