– Это редкая порода, чау-чау. Собачки китайских императоров. У них очень гордая, ранимая душа.
– Я не буду ее обижать, – сказал Влад совершенно искренне.
– Хорошо.
Женщина улыбнулась и ушла, а Влад остался. Он присел на пол рядом с коробкой, где копошилось маленькое мохнатое существо. Посмотрел на щенка, а потом сказал:
– Много людей к вам пришло, конечно. Шумно. Не люблю, когда шумят. В квартиру одну, оказывается, может уместиться уйма народу. А если бы в нее набилось, как в автобусе?.. Бывает, так сдавят, что, кажется, хотят раздавить… или на ногу наступят, или локтем в нос дадут…
Он говорил, поначалу запинаясь, а потом уже потоком – из него лились мысли обо всем пережитом, обрывочные, комканные, но такие – как ему самому в тот миг казалось – понятные этому маленькому пушистому созданию. Влад знал, каково это – иметь гордую, ранимую душу.
Когда мать спохватилась, что его нет нигде, обратилась к хозяйке и они обе зашли в комнату, Влад так и сидел на полу возле коробки – и все говорил и говорил:
– Олег все время ходит и поет «Ехали уроды на поминки», на меня смотрит и ржет… а Сашка…
Он ушел домой, и в его душе так и осталась память о маленьком щенке, которого даже не вынесли показать гостям, потому что у него гордая и ранимая душа. Потом этот щенок вымахал в огромного пса, похожего на льва, и часто стоял на подоконнике второго этажа и смотрел на улицу. Влад всякий раз здоровался с ним, говоря не «привет» или «здоров», а «здравствуйте», как полагается при встрече с важной персоной (говорил тихо, про себя, но не сомневаясь, что его слышат).
Потом, когда Влад начал писать свои повести и рассказы – те, которые он сам считал настоящими, – он как будто продолжал рассказывать свою историю той собаке. Он помнил (на филфаке научили), что Блок сказал Ахматовой, что она пишет стихи как перед мужчиной, а надо – как перед богом, но все эти вещи были от него далеки, он писал как будто перед большой пушистой собакой с фиолетовым языком и гордой, ранимой душой. Перед ней он только и мог писать. И лучшее, что он создал, было написано именно так. Но то – не читали.
А писатель – тот, кого читают. Поэтому Влад начал писать про политику и удары с разворота.
Из темноты
На свой день рождения, который отмечали у него на даче, Сашка пригласил весь класс. Пришли, правда, не все: в памяти у Лолы, когда она погружается в тот день, сквозь толщу воды-времени видятся только некоторые лица: Олег, Влад, Надька, Олеська… (Лу понятно почему не пришла – готовилась к вступительным экзаменам. А почему не было Андрея?..) Первый Лолин выход в свет после того, как… в общем, после Полины. Выход новой Лолы. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо: раньше это была пухлощекая девочка с обиженно поджатыми губами и большими испуганными глазами – страх, глядящий из них, казался смешным из-за того, что глаза навыкате. Теперь щеки растаяли, как сугробы по весне, глаза стали еще больше и темнее, и это была другая тьма – совсем без страха… Бесстрашие того, кто думает, что выпил боль до дна, вот что в ней было. Лола улыбнулась себе. У осветленных, пожухших волос отросли темные корни. В парикмахерской Лола попросила:
– Состригите все это… мертвое. Ничего, если получится слишком коротко.
Парикмахер, дама средних лет, постаралась скрыть гримасу недовольства: «Ох уж эта молодежь, сами не знают, чего хотят: сперва сожгут волосы, а потом приходят и стригутся почти налысо». Мальчишеская стрижка с задорной челочкой, уголком падающей на лоб, заставила Лолу улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла красивая, но немного безумная – может, из-за того, что Лола постаралась задержать ее на лице как можно дольше, не желая отпускать. Удерживая уголки губ поднятыми, она расплатилась в парикмахерской и пошла прочь – все так же улыбаясь, хотя щеки уже начинали болеть.
В витрине магазина заметила платье – черное, в ярко-красные розы – и решила примерить. Такие платья обычно проживают долгую витринную жизнь: привлекают внимание, но не вызывают желания их купить – для большинства женщин в Заводске они слишком яркие, а кто-то даже сказал бы – вульгарные. Но этому платью повезло: Лола купила его. Ее теперешнего размера не было, и она взяла на размер больше, из-за чего глубокий вырез стал казаться совсем уж неприличным, а рукава – слишком длинными. Но это мало ее волновало – ей так понравилось само платье, что было безразлично, как она в нем выглядит: Лола всегда любила именно так – без расчета на взаимность. В этом платье, к которому купила еще и ярко-красные крупные бусы (продавщица втюхала, сказав, что они прямо просятся в комплект), она и приехала на дачу к Сашке. И еще в кроссовках – Сашка предупредил: праздновать будем на свежем воздухе, надевайте удобную обувь. Подарка у нее не было, поэтому она купила бутылку шампанского. Так, сжимая горлышко бутылки и улыбаясь, она явилась на праздник. Никто, кроме нее, не пил шампанского: мешали сок с водкой, а кое-кто – в основном парни – просто водку, не слишком церемонясь; только Олеська Скворцова пила исключительно сок. Отмечали на берегу озера, сидели на бревне, очищенном от коры, теплом и настолько гладком, что с него то и дело соскальзывали на песок, смеялись, отряхивались. В этом песке вязли туфли Олеськи – она, видимо, проигнорировала предупреждение Сашки, или у нее не было другой обуви, кроме изящных черных лодочек. Могла бы их снять и ходить босиком – но на ней были еще и колготки, поэтому она предпочитала мучиться. Шампанское открыли – специально так, чтоб оно выстрелило пеной, облив Лолино новое платье. Потом она пила его из горлышка, бутылка тяжелая, неудобная, но Лола приноровилась.
Лола помнила, как они побежали в воду, как она сбросила кроссовки и измеряла глубину озера, заходя в него шаг за шагом – подняв подол так высоко, как могла, а потом и вовсе наплевав на этот подол, промочив платье до самого пояса – когда она вышла на берег, оно неприятно облепило ноги. Лола не помнила, чтоб она что-то ела, аппетита не было, шампанское ударило в голову – она смеялась, танцевала, разговаривала со всеми весело и бессвязно. Олег, по-дурацки, по-олеговски шутя, пытался душить ее бусами, она делала вид, что задыхается и умирает, вываливала язык и выкатывала глаза, потом воскресала, набрасывалась на Олега, боролась с ним, чувствуя, как его тело отвечает совсем не так, как отвечают на агрессию, и смеялась от этого еще громче. Ей нравилось это все – шампанское, песок, сосны, озеро, небо, камыши, пирс, лодки – нравилось быть живой.
– Я пойду, пожалуй, электричка скоро. – Олеська встала с бревна, отряхнув от песка короткую джинсовую юбку. И одернула ее, чтоб не дай бог не выглядеть неприлично. Футболку одернула тоже. Чтоб не морщилась. Госпо-оди-и, какая же Олеська правильная, какая противная. Зачем она приехала вообще?
– Ты чего? – удивился Сашка. Именинник выглядел очень счастливым, кажется, к нему даже не приставало опьянение. – Сейчас стемнеет, будем фейерверки пускать.
– Вы пьяные все – и фейерверки? Смотрите, чтоб кому чего не оторвало, – бросила Олеська. – Нет, я домой. На Дне города фейерверки посмотрю.
– На Новый год одному парню из нашего дома петардой палец оторвало, – Влад, как всегда, ляпнул что-то никому неинтересное (а то вдруг кто-то не заметит, что он тут присутствует!).
– Да ты чего, Лесь? – не унимался Сашка. – Мне папка поможет, не волнуйся. Никакого членовредительства! Круто будет, лучше, чем на Дне города.
– Оставайся, Олесь! – сама от себя не ожидая такой душевной щедрости, сказала Лола. – Утром мой па на машине нас в город отвезет. Оставайся! Это же будет наш фейерверк! Наш общий!!!
– Ага, – сказал Сашка. – Прямо над головой. Будет офигенно!
– В электричках вечерних столько бухих и торчков ездит, что одной возвращаться я бы не советовал, – неожиданно сказал разумную вещь Олег. – Лучше встречай рассвет с нами. Я тебя не трону, не ссы!