Мама тыкала перламутровым ногтем в лица и говорила:
– Это твоего отца друг. Умер уже. Инфаркт. Он тебе когда-то самосвал подарил.
– Помню самосвал. Крутая игрушка.
– Это Виктор с женой, наши соседи. Виктор пропал потом. У них был сын, Владик, вы вместе учились, дружили…
– Владик, да.
– На улице встречаю, не здоровается. Не узнает, наверное… постарела я. Тут наши сельские: теть Галя, дядь Петя, дядь Коля… у него сын был, кажется, Артур, молодым умер: повесился…
Андрей вспомнил. Ясно вспомнил тот день, когда он кричал на маму, а она спокойно отбивала его атаки, а еще тот день, когда он услышал разговор мамы с дядей Колей, катая по подоконнику самосвал, и ему захотелось сказать: «Почему же ты меня обманула, мама?», но он промолчал, потому что понимал, что теперь мама скажет:
– Андрей, ты чего? Как же я тебе говорила, что не было никакого самоубийцы? Был он, был. Вот этого дяди Коли сын, да. Может, сейчас еще на каком фото его найду, сейчас… Что ж я, ненормальная, говорить тебе, что не было его, когда был он: мы с отцом на похороны ездили…
Андрей не стал задавать маме этот вопрос, просто похлопал легонько по руке, все еще тычущей в незнакомые черно-белые лица.
Значит, того парня звали Артур. Что ж, можно сказать ему спасибо: все эти годы всякий раз, когда накатывала тоска, когда невыносимо хотелось уйти навсегда, Андрей думал о том, что будет с ним после: даже те, кто ездил на его поминки, будут говорить всем, что его никогда не было.
Тупик № 2. зловещая тайна оврага
В любом городе случаются преступления, о которых говорят годами. Так устроен мир: среди преступников большинство бесследно канет в Лету, но один-два навсегда оставят след в фольклоре. В Подмосковье дети конца 80-х – начала 90-х пугали друг друга Фишером, а имя Чикатило и вовсе стало чем-то вроде нарицательного существительного, использующегося для обозначения маньяка. Самым громким делом в Заводске времен детства автора этих строк было убийство восьмилетней Лизы Осьминкиной, о котором в городе говорили, кажется, все. Малышей пугали цыганами, которые якобы похищали детей для того, чтоб, опоив их чем-то, затем таскать за собой – дескать, так больше подают. То преступление породило массу городских легенд, которые разрослись, как сорняки в парке, несмотря на то что довольно быстро были опровергнуты фактами. Никакой вины цыган в пропаже девочки не было.
Все случилось в мае 1993 года. До конца учебного года оставались считаные дни. Пригревало, детей магнитом тянуло на улицу, хотя в школе свирепствовали итоговые контрольные работы. Лиза должна была вернуться домой в седьмом часу вечера, так как училась во вторую смену, но из школы девочка так и не пришла. Мать подумала, что Лиза пошла к отцу (родители девочки были в разводе: мать жила на Подгорной, отец – на Парковой), такое нередко случалось. Любой из нас может мысленно проделать путь с Подгорной до Парковой – идти улицей с полчаса или дворами минут двадцать. Не то чтобы эта дорога изобиловала опасностями, в то время детей без проблем отпускали гулять одних. Обеспокоенная мать позвонила бывшему супругу. Узнав, что Лиза в тот день у отца не появлялась, женщина не на шутку встревожилась и решила обратиться в милицию. На начальном этапе к поискам Лизы отнеслись не слишком серьезно. Дети такого возраста часто теряются по совершенно не криминальным причинам: заблудилась, зашла в гости к подружке, заигралась с друзьями – найдется. Родители Лизы обзвонили тех одноклассников дочери, у которых был телефон, и обошли тех, у кого телефона не было (для сегодняшнего читателя это прозвучит дико, но даже в начале 90-х телефоны в Заводске были не у всех; для многих ситуация «Пойду к соседям позвонить» оставалась актуальной даже в начале 00-х). Мать и отец Лизы пережили самую страшную ночь в жизни. Девочки не было нигде. Только на следующее утро Лизу стали искать по-настоящему. И начали, разумеется, с парка.
Тут надо сделать небольшое отступление. Городской парк, ко входу в который ведет улица Парковая, где проживал отец девочки, на западе упирается в улицы Благодатную и Лазурную – дореволюционную часть города, а на востоке ограничивается глубоким оврагом, за которым располагается частный сектор. О дурной репутации парка в начале 90-х не знали только люди, безнадежно оторванные от реальности. В парке на лавочках ночевали бомжи. Там же тусовались наркоманы, и, по слухам, легко можно было приобрести то, что делало этих наркоманов тем, кем они являлись. Мусор не убирался, ограждения были сломаны, пруды заросли тиной и напоминали мерзкие стоячие болота, в которых могло плавать все что угодно – выдранная из забора доска, размокший презерватив, утка с утятами и утопленник с грузом на ноге. Особенно опасной считалась восточная часть парка, примыкающая к оврагу и частному сектору. Даже сейчас, спустя 20 лет, когда мэр привел в порядок парк и превратил его в место культурного досуга граждан, те отдаленные уголки нашего города представляют собой весьма удручающее зрелище: в заброшенных домах с разбитыми окнами селятся бродяги, на полу можно обнаружить следы костров, а стены исписаны, кажется, в несколько слоев. Данное отступление нужно было для того, чтоб вы поняли: тот парк, в котором вы видите танцующих клоунов и продавцов сладкой ваты, и тот парк, в котором гуляли дети 90-х, это два разных парка.
Тело Лизы Осьминкиной было найдено в овраге. Именно это и породило слухи о причастности к ее гибели цыган, многие из которых проживают в частном секторе за оврагом. Тело обнаружили Т. и Д., два бродяги-алкоголика, промышлявшие, скорее всего, кражами на огородах. Ранним утром, надергав у местного населения лука и редиски, товарищи направлялись через парк в город, где надеялись продать свою добычу и похмелиться. А возможно, поживились они и чем-то более существенным: звучит комично для сегодняшнего сытого времени, но в те годы мелкое воровство в частном секторе процветало – тащили все, что можно было сдать в скупку металлолома, продать или употребить в пищу. Итак, Т. и Д., пересекая овраг ранним утром 15 мая, обнаружили в нем труп Лизы Осьминкиной.
Она была убита – задушена – скорее всего, еще вечером 14 мая. На теле имелись следы сексуального насилия. Платье девочки оказалось разорвано, а петля из колготок затянута на ее шее. Т. и Д. стали первыми подозреваемыми: накануне их видели шатающимися по частному сектору, они появлялись то в одной пьяной компании, то в другой, так что имели возможность убить девочку. Однако никаких улик против них не было обнаружено. Другим подозреваемым стал сосед девочки – пятидесятилетний М., человек весьма странный, состоявший на учете в ПНД с диагнозом «шизофрения». Он был знаком с Лизой и иногда беседовал с ней о том, что его интересовало больше всего – об инопланетном вторжении в Заводск, которое, по его словам, уже началось. М. считал, что инопланетяне забирают жителей Заводска для опытов, облучают какими-то лучами, а также говорил Лизе, что ее большая розовая шапка с помпоном может притягивать эти лучи. М. никогда не приставал к женщинам, а по словам его матери, вообще ничем таким не интересовался, был как ребенок. Однако именно М. и стал главным подозреваемым и впоследствии был отправлен на принудительное лечение. Да, его видели вместе с Лизой в районе парка, причем это подтвердил не один свидетель. Правда, мать М. пыталась оспорить это, доказывая, что он был дома тем вечером, но ее слова в суде так и не были приняты во внимание. Сыграло свою роль и то, что отец М., к тому моменту давно умерший, был широко известным в советские годы заводским поэтом, так что для журналистов было весьма соблазнительно создать из данной истории метафору: дескать, вот во что вылилась советская идеология. Папа был уважаемым человеком, а сынок – убийца, выродок.