Однажды встретила Лола и Олеську Скворцову. Она жила с бизнесменом, владельцем цветочных палаток. Вот с ним она как-то и попалась на глаза Лоле. Неприятный тип, жесткий. Из тех, кто тебя может и насухую трахнуть, и плевать, что ты чувствуешь: ты обязана. Глаза холодные и властные. Зато одет культурно, в костюм: строит из себя аристократа. Лола посмеивалась над такими: ее папа, который в бизнесе с начала девяностых, всю жизнь в спортивках и олимпийках, а эти новоявленные дельцы – в костюмах, как будто не купи-продай, а офисные работники. Олеська еще больше отощала (видать, на диетах сидит, сисек почти не осталось; интересно, она рожать-то думает вообще?), но одета отлично: и платье модная рванина, и сапоги высокие кожаные. Маникюр салонный, все дела. Накрашена отлично, но она еще в школе стрелки умела рисовать – глазки-то маленькие, надо выкручиваться. А Лола в тот день выскочила из дома в джинсах, толстовке (вся в пятнах от детского питания, но теплая, родная), кроссовки старые на босу ногу, даже волосы как попало в хвост убрала. Олеська, конечно, порадуется ее зачуханному виду; ну пусть. Для Олеськи это, может, единственный повод порадоваться: этот-то, в костюме, ее в постели точно не радует.
– Привет, Лола. Мы в театр идем. – Олеська не была б Олеськой, если б не попыталась прихвастнуть своим культурным уровнем. – Припарковались во дворах, решили пройтись.
– Привет. А мы погулять вышли. Перед сном подышать, папу моего встретить, он в клубе выручку забирает. Мы ждем Дя. Да, Бусинка?
Бу молчит, стесняется.
– Милая девочка. Как зовут ее?
– Бусинка. Вообще Аня.
– Какая прелесть! Здравствуй, Бусинка! Где твой папа?
– Нет папы, – быстро отвечает Лола за дочь.
– Дя-а-а… – тянет Бу. – Дя-а-а-а…
Олеськина улыбка из натянутой, фальшивой тут же становится искренней, злорадной:
– Нелегко тебе, наверное… быть матерью-одиночкой, – замечает она, покачиваясь на высоченных каблуках. – Или государство помогает?
– Ну, – ответила Лола спокойно, – надо будет, сама все узнаешь про наше государство… жизнь ведь такая: сегодня я мать-одиночка, а завтра – ты мать-одиночка…
– Дя-а-а, – кричит Бу еще громче. – Дя-а-а! – вырывает из Лолиной ладони свою маленькую ручку и бежит к отцу, который идет к ней навстречу. Уже и руки распахнул для объятий, сейчас схватит ее и закружит. Отвлекшись, Лола не замечает, как Олеська со спутником уходят – даже стука копыт не слышно, просто растворяются в ночи.
Бу виснет у папы на шее, а он хохочет, подхватывает ее и подбрасывает в воздух. Она счастлива. Дя для нее это больше чем просто папа или дедушка. Дя для нее – все. Как-то раз Бу сидела на своем стульчике, Лола пыталась ее кормить, но безуспешно: Бу была настроена не есть, а вредничать. Во время кормления Лола часто включала телик, чтоб ее отвлечь: пока Бу таращит глазенки на движущиеся картинки, можно быстро впихнуть ей в рот пару ложек пюре, прожует она уже на автомате. Но в тот день все шло наперекосяк. В пюре – все: Лолины волосы и лицо, пол, стены, стульчик, телевизор, а Бу отбивается от него, уворачивается от ложки, как взрослый человек – от неприятной правды, и орет, орет, орет. Телик не включается. Пульт, обмотанный в сто слоев целлофана, не вызывает в нем искры жизни. Движущихся картинок нет.
– Дя-я-я, – орет Бу, – дя-а-а!
– Да, придет Дя и починит! – успокаивает дочь Лола. – Придет и починит, но вечером! А покушать надо сейчас, солнышко, ну пожалуйста!
Ни в какую. Лола вздохнула и сама облизала ложку.
– Что ж ты выкобениваешься, вкусно же…
Снова взяла пульт и принялась нажимать на кнопки. Телик мертв, как могильный камень. Лола положила пульт на столик рядом с баночкой пюре – туда, куда должна была положить ложку. Стоп, а ложка-то где? Все теряется и теряется,
уже сколько этих ложек где-то пропало… Вечная тайна: пропажа носков, чайных ложечек и сбережений на старость. Ну была же, ну где…
– Дя-я-я!.. – верещит Бу. Она уже схватила пульт, оказавшийся в зоне досягаемости ее цепких пальчиков, но не смогла удержать – тяжелый пульт с грохотом полетел на кафельный пол. Ба-бах – и телик включился!
– Дя-я-я! – возликовала Бу. – Дя-я-я!
На ее глазах невидимый, но вездесущий и всемогущий бог Дя явил свое чудо. Лола стояла, обомлев, с чайной ложкой во рту (а вот же она, нашлась!) и смотрела на говорящие головы, пока маленькая Бу пальчиком зачерпывала пюре из баночки и увлеченно сосала. Она доказала опытным путем, что Дя может все, если его просит Бу.
Лола, уставшая и сердитая, была бесконечно и бессовестно счастлива. Она целовала красненькие (нужно сходить к доктору, какая-то подозрительная сыпь) щечки Бу, ее маленькие пухлые ручки с крошечными пальчиками (а эти микроноготочки, это же чудо!), ее пахнущую невыразимо сладко головку с пушистыми волосиками. И думала, что вот так же когда-то ее целовали мама и папа. Вся любовь мира должна окутывать коконом новую жизнь. Только это и есть счастье – родиться, впитать эту любовь и отдать ее всю другому существу.
«Полина бы меня поняла, – подумалось ей. – Она очень любила своих сестричек и братика. Может быть, там, где она есть, она тоже кого-то любит… Всех нас любит…»
Был ли у стервы Олеськи свой Дя? Не было, оттого такая и выросла.
Продано!
Работа риелтора Сергея вполне устраивала; да, ноги кормят, но как потопаешь, так и полопаешь. И работа творческая.
Какие-нибудь певцы или актеры сотни раз исполняют одни и те же песни, произносят одни и те же реплики, а он каждый раз придумывает что-то новенькое, ищет креативный подход – и даже придумал своего рода философию.
Продать можно все что угодно, если продавать дешево. За копейки наш человек купит даже то, что ему в тягость. Рефлекс такой: дешево – хватай. На рынке недвижимости это особенно заметно. Дешевка продается всегда, даже если смотришь и думаешь: тут жить невозможно. Дома без водопровода, без отопления, без окон и дверей. Дома, в которых кого-то убили и есть ненулевой риск, что убьют снова. Дешевизна – она как женская доступность: даже уродина найдет себе кавалера на ночь, если будет сговорчива.
Дорогое продать – труд. И совсем уж титанический труд – продать дорого то, что явно не стоит таких денег. В агентстве «Авалон», где трудился Сергей, бывали такие объекты. Хозяину не объяснишь – тупой и тугой, – что его халупа не стоит тех миллионов, которые он хочет за нее получить. Обычно стоят такие квартиры лет по сто, никто даже по объявлениям не звонит.
Люди любят места, в которых они живут. Анекдот про диалог двух глистов – «знаешь такое слово – родина!» – справедлив на все сто. Ремонтик в жопе сделают, и хорошо им. И говорят потом покупателю: «Санузел раздельный! Кладовочка! Вот тут, за окном, холодильник уличный! На балконе муж веревки протянул, чтоб белье сушить!» А покупатель смотрит вот такенными глазами: чего ему этот санузел преподносят как величайшее достижение цивилизации? Может, он один в этой квартире жить собирается, так ему вообще похрен, какой там санузел, раздельный или совмещенный. Это если в хруще три поколения, сидя друг у друга на шее, живут, то им, конечно, санузел раздельный нужен – чтоб, пока кто-то моется, другой под дверью не танцевал.
Отдельная песня – ремонт! Дал бог в девяностые кое-кому денег, а вкуса не очень дал. Ну и начинается: такого наворотят, что страшно зайти, обои с позолоченными узорами, люстры хрустальные, паркет… А кинутся продавать, так не стоит это все ничего. Потому что ремонт – это личное. Вон Владик Яковлев книжонки пишет (не то чтоб Сергей сильно интересовался жизнью Яковлева, просто как-то встретил его на улице, а тот похвастался, что книгу написал; Сергей потом погуглил, посмеялся: чисто школотронские фантазии – вот был бы я сильным да навалял бы всем). С ремонтом так же: твой ремонт – это чисто твои хотелки, которые ты воплощаешь для себя самого. Каждый дрочит, как он хочет, но никто за это денег не берет.
Чем сложнее и дурнее клиент, тем большее удовольствие продать его квартиру. Главной своей гордостью к тридцати с хвостиком (думать о своем точном возрасте он не любил, всегда округлял в меньшую сторону) Сергей считал продажу «Барбятни», как он ее сам называл. Квартира в панельном доме, недалеко от бывшего лунника, который как сгорел в две тыщи лохматом году, так и стоит черной деревяшкой (но это уже вопрос к районной администрации). Квартира как квартира, двушка обычная. Но ремонт! Сергей, когда первый раз зашел, челюсть уронил: стены розовые, причем такие… Сергей долго искал подходящее слово, потом плюнул: он что, девка, чтоб в таком разбираться? Просто сформулировал про себя: «максимально немужской цвет». Мебелишка нелепая: стульчики на гнутых ножках, как в полуприседе, круглый стол, кровать под балдахином. На кухне не лучше: что не розовое, то оклеено картинками с котятками и собачками. Но даже сильнее, чем квартира, риелтора впечатлила ее хозяйка. Все обвисшая, будто кожа на ней на два размера больше, под глазами мешки, нижняя губа отвисает чуть ли не до подбородка, зубы конские, желтые, в вырезе майки – вид не для слабонервных. Короткие шортики, на щиколотках – позвякивающие при ходьбе браслеты. (Сергей не был женоненавистником, нет-нет-нет, все дамы по-своему хороши, вон жирная Лолка скинула половину веса и стала ничего, но это…)