— Подписки о неразглашении этой информации с вас взяли? — спросил я.
— Хотели. Но Оксана Митрофанова перечислила все выплаты, которые полагаются по закону семьям погибших, заявила, что не подпишет ни одного документа до тех пор, пока не получит причитающееся, и подала пример всем остальным. Так что в зале для инструктажей началась ожесточенная торговля, а я… ушла. И… хочу уехать. По возможности, сегодня. Ибо одна мысль о том, что Леня лежит… и будет лежать под открытым небом до тех пор, пока наши головастики не научатся экранировать это излучение, вымораживает душу.
— Что забираем? — спросил я, загоняя себя в рабочий режим.
— Самые памятные вещи… — ответила она и мрачно вздохнула: — А все остальное отправят во Владимир люди твоего деда.
— Что ж, тогда ты командуешь, а я бегаю между квартирой и машиной…
За первой командой дело не стало — матушка поручила собрать все, что дорого лично мне. Вот я и зашевелился — метнулся к оружейному шкафчику,
подчистую выгреб из него свой огнестрел, два самых любимых ствола отца, два набора для чистки всего и вся, четыре цинка патронов, сменную оптику, чехлы и тому подобную мелочевку. Складировать это добро в коридоре не рискнул — был уверен, что как минимум две трети будет отбраковано. Поэтому спустил в машину и заныкал за передними сидениями.
Следующим рейсом перетащил свой тревожный рюкзак, весь холодняк и заготовки под ловушки: да, я понимал, что последние в столице точно не пригодятся, но не смог бросить на произвол судьбы то, что создавалось под руководством батюшки, и помнило тепло его рук. Потом закидал в армейский баул лапы, накладки, бинты, скакалки и все то, без чего не мыслил нормальных тренировок, наткнулся взглядом на любимый мешок и придумал, как его не потерять — написал на листе бумаги требование «Обязательно забрать!!!» и приклеил клейкой лентой так, чтобы было видно от входной двери.
Электронику, шмотье, обувь и аксессуары укладывал поверх снаряги без души, зато «архив» — самую первую детскую скакалку, первый тычковый нож, подаренный отцом на пятилетие, хвост первой самостоятельно добытой белки и остальные материальные подтверждения особо важных вех моего прошлого — упаковывал в пустые цинки реально трясущимися руками. И периодически проваливался в счастливые воспоминания. Впрочем, расклеиваться себе не позволял. Поэтому в какой-то момент счел, что собрал все памятные вещи, последний раз оглядел комнату, в которой прожил пять лет, вынес в коридор баул, подхватил один из маминых, поморщился из-за боли в сбитых костяшках и вышел на лестничную клетку…
…Сборы дались матушке в разы тяжелее, чем мне. Нет, держалась она великолепно. Но опухшее лицо и мертвый взгляд не оставляли простора для фантазии. Поэтому, затолкав в багажное отделение последний баул и закрыв дверь, я придержал родительницу, качнувшуюся, было, влево, за локоток и озвучил принятое решение тоном, не терпящим возражений:
— Машину поведу я.
— Тебе — пятнадцать. А полиция Белоярска знать не знает твоего отца… — напомнила она, но как-то без души.
Я равнодушно пожал плечами:
— Поляризуем переднее стекло. И, если что, заплатим штраф…
Возражать она не стала — с моей помощью уселось на правое переднее сидение, чуть-чуть опустила спинку и закрыла глаза. Впрочем, после того, как я тронул внедорожник с места, повернула ко мне голову, дотронулась до моего предплечья и тихонько попросила:
— Только не по Парковой, ладно?
— Ладно… — эхом ответил я, вырулил из гаража и врубил дворники. Чуть позже требовательно поморгал фарами дежурным по КПП, выехал из военного городка и повернул налево. Так как прекрасно понимал, почему матушке не хочется проезжать по центральной улице Енисейска и натыкаться взглядом на наш любимый сквер, ресторан «Ярило» и торгово-развлекательный центр «Подсолнух». Я бы тоже не бередил душевную рану, но почти каждая улица или переулок заставляли вспоминать прогулки или тренировки с батюшкой, его смех, забавные приказы, легкие подзатыльники и многое, многое другое. Поэтому здравый смысл требовал вдавить в пол педаль газа, чтобы как можно быстрее выехать из города, а сердце заставляло медлить. И запоминать места, по которым я больше не пройду. Вот я и запоминал. Дома, дворы, переулки. Вывески, картинки из чужой жизни за освещенными окнами. Мокрый асфальт, расплывчатые отражения огней светофоров в стремительно разрастающихся лужах и даже темные силуэты деревьев. А потом внедорожник «сам собой» вырулил на Белоярское шоссе, и меня накрыло новыми воспоминаниями — в них я учился водить под руководством отца, отправлялся в первые «далекие» самостоятельные поездки или возвращался в родной Енисейск после суббот и воскресений, проведенных в Большом Мире.