Перед тем, как заснуть, Поппи рассердилась на Рика, не раскрывшего свою тайну; она считала, что он мог поделиться с ней своими политическими амбициями. Однако сейчас, утром, она была готова простить его.
Она направилась через патио к дому, чтобы снять с себя мокрый купальник; оказавшись перед Максом, она увидела, что он уже пьет пиво.
- Я налил себе. Надеюсь, ты не возражаешь, - чрезмерно вежливо произнес он.
- Ты растолстеешь, Макс.
Она ощутила прикосновение к своей щеке его по-старчески сухих губ.
- Мне плевать на мою талию. Как и всем прочим.
- Мы все беспокоимся о твоей талии. Ты - весьма романтическая фигура.
Он сжал её руку своими сильными пальцами. На мгновение её охватил страх. Почему? Она отогнала свой испуг.
- Разреши мне пройти с тобой, - сказал он. - Я хочу поговорить. Я боюсь, что обидел старину Рика, когда ты отправилась спать. Я снова дал волю моему языку. Опасные искры влажного фейерверка. Я - отвратительный гость, Поппи.
Сейчас Макс был настроен самокритично. Это состояние продлится недолго; скоро его обычное "я" выплывет на поверхность, точно лохнесское чудовище.
- Рик не обиделся. Он привык к тому, что люди говорят ему разные вещи.
- Рик слишком добрый.
- Думаю, это ему не понравится.
- Моя дорогая, прекрасная фея, если бы мы были в городе, я послал бы тебе сотню белых роз. Я бы назвал это Перемирием Белых Роз. Но здесь, на природе, я могу только попросить прощения.
Он проследовал за Поппи через холл в её спальню, сжимая слегка дрожащей рукой пиво.
- Макс, с тобой все в порядке? - спросила она, на секунду зайдя в ванную за полотенцем.
- Старина Макс в полном порядке. Я всегда нахожусь в таком состоянии перед турне. Концерты. Господи, чего они мне стоят! Я поднимаюсь на сцену, отрываю куски от моего сердца и бросаю их публике. И что она делает с частицами моей души? Выплевывает их назад. Обращается с ними, как с мусором. Ты знаешь, что мой первый концерт в этом сезоне состоится в Сан-Франциско?
Она догадалась по его тону, что это должно что-то означать. Но что именно?
- Разве Сан-Франциско - плохое место?
- Ты, конечно, не помнишь.
Его голос прозвучал обвиняюще, словно она обязана помнить все эпизоды его карьеры, содержание каждой газетной заметки.
- Там находится логово этого зверя, Томаса Брюса МакНейла. Дракона из Сан-Франциско. В прошлом сезоне он разорвал меня в клочья! Жалкий маленький шотландец! У него в сердце растет чертополох. Он думает, что разбирается в музыке, потому что когда-то играл на барабане в школьном оркестре...
- Он не разорвал тебя в клочья, Макс... насколько я помню, он сказал, что самые быстрые пассажи вырываются из-под твоего контроля...
- О, ты запомнила это так, да? Позволь мне сказать, как прозвучали его слова в точности! "Хотя Конелли исполняет спокойные прелюдии с определенным пониманием музыки, наиболее оживленные выходят из-под его контроля. Допущенные им ошибки так многочисленны, что их нельзя игнорировать. Шопен взорвался бы от возмущения". Вот что он сказал. Негодяй. Я не испытываю ненависти к МакНейлу, - продолжил Макс; произнося свою речь, он не замечал Поппи, которая сняла с себя купальный костюм и взяла полотенце, чтобы вытереться им. (Ей не пришло в голову зайти в ванную и закрыть за собой дверь, поскольку она считала Макса бесполым существом.) - Я не испытываю к нему ненависти. Просто я не люблю жалких, глупых болтунов.
- Статья была не настолько плохой.
Он проигнорировал её замечание; продолжая ходить по комнате и потягивать пиво, он повысил голос, словно кто-то спорил с ним.
- Понимаешь, я не имею ничего против МакНейла-критика. Но если какой-нибудь маленький человечек с микроскопом захотел бы порезать его на кусочки для исследования, я бы с радостью предоставил семнадцать футов стекла. Я даже арендовал бы для этого лавку мясника. Проблем с кровью не будет. Вся она находится в его глазах. Вырви их, и останется одно мясо.
Поппи усмехнулась. Макс часто бывал весьма забавным, но её испугала настоящая злость, таившаяся в нем... Он долго огорчался из-за таких моментов.
- Забудь о МакНейле. Вытри мне спину, Макс, дорогой. И забудь об этом идиоте. Оставь его в покое.
Он взял полотенце и рассеянно вытер Поппи спину.
- Оставить его в покое? Я уже оставил его в покое. Сделал это весьма впечатляюще и эффектно. После того концерта он прошел за кулисы, уже зная, что разнесет меня. Я был предельно вежлив с ним. Годом раньше, когда я выступал в этом городе, он уже четвертовал меня. Но я был вежлив.
- О, Макс, ты никогда не бываешь вежливым!
Она открыла шкаф, чтобы выбрать одежду для ленча. Перебрав несколько шорт и топиков, остановилась наконец на белом цвете.
- Никогда не бываю вежливым?
Он искренне возмутился. Он считал себя святым, мучеником, страдающим из-за идиотов, глупцов, невежд.
- Я никогда не бываю вежливым? Господи, ты, верно, шутишь. Я терплю оскорбления критиков, выслушиваю бред жирных свиней, заседающих в комитетах в атласных платьях и бриллиантах. Разве это не правда? Неважно. Я невежлив? Это гнусная лицемерная ложь! Я был вежлив с МакНейлом. Осыпал себя песком, чтобы он не поскользнулся. Я обливался потом от ненависти... но сыпал на себя песок, чтобы он не поскользнулся! Как ты могла предположить, что я был невежлив? Вокруг меня вечно кудахчут матроны с пышными бюстами, эта мегера, называющая себя моим агентом, сосет кровь из моих жил... МакНейл, понятия не имеющий о моих страданиях, о том, чего мне стоит жизнь в этой медвежьей яме... этот грязный маленький второсортный Хаггис!
- Его критика была очень мягкой, Макс, он сказал о тебе много хорошего.
- Мягкой? Что он знает о шопеновских прелюдиях и том, как композитор отнесся бы к моей интерпретации? Он, возможно, разбирается в игре на волынке. Ради своих статей режет меня по живому, хоть и кормится за мой счет. Он невозмутимо поглощал еду, которую я заказал для закулисной вечеринки. Давился белужьей икрой, как неотесанный мужлан. Вероятно, он не знал, что это такое. Решил, что это овечьи потроха.
- Возможно, МакНейл уехал из города. Возможно, он работает в другой газете.