Уинстэнли написал генералу и его военному совету от собственного имени. Сэр, убеждал он, не слушайте наветов наших врагов. Мы мирные люди и не ищем ничего, кроме справедливости. Враги многажды посылали избивать нас и сносить наши дома, мы же никогда не отвечали им бранью и не оказывали сопротивления, но терпеливо сносили все их бесчинства. Посмотрите на них: кто они, наши гонители? Одни из них были причастны к роялистскому восстанию к Кенте, приведшему ко второй гражданской войне, другие — главные зачинщики оскорбительной для парламента майской петиции из Серри. Стоит ли доверять доносам таких людей?
Что до нас, то цель нашего вскапывания общинных земель — обеспечить себя и всех обездоленных бедняков хлебом и кровом. Мы имеем на это право, потому что вместе с вами победили тирана Карла Стюарта, преемника Вильгельма Завоевателя. Мы требуем свободы пользования общинной землей для обеспечения нашей жизни, ибо мы оплатили ее ценою нашей крови и наших денег. Ведь Англия не может стать свободной республикой до тех пор, пока бедные простые люди не получат право свободно пользоваться землею. Если эта свобода не будет нам дарована, то мы, бедняки, окажемся в худшем положении, чем в королевские времена.
Если же вы позволили бы нам трудиться на общинных землях, заключал он, то в стране появился бы избыток хлеба и других полезных продуктов для удовлетворения всех запросов, и умолк бы народный ропот против вас и парламента, а через несколько лет в стране не было бы ни нищих, ни тунеядцев. Ведь это позор для христианской религии Англии, что у нас так много запущенной земли и в то же время столько людей умирает с голоду…
Он сам вручил это письмо Фэрфаксу 12 декабря в Уайтхолле, в галерее для посетителей. И вернулся в колонию, чтобы снова, в который раз, начать все заново.
Черные декабрьские дни заволакивали небо мглой; оттуда то сыпался дождь, то снежная крупа; темнело рано. Нищета и безнадежность жизни в убогих хижинах диггеров угнетали дух, склоняли к отчаянию. Как они жили? Вероятно, занимались нехитрым деревенским ремеслом, пытаясь выручить за свои поделки хоть малую толику денег или продовольствия. Кто-то ездил, быть может, на дальние угодья и продолжал потихоньку валить и продавать деревья из общинных лесов, чтобы как-то прокормить колонию. Кто-то ушел на отхожие промыслы. Женщины пряли, вязали, ухаживали за скотиной.
Бедствия, пережитые вместе столько раз, не только закалили их дух и тело, но и создали и спаяли тесное содружество между этими нищими, убогими, темными людьми, лепившимися вокруг Уинстэнли. Они и ему стали верными друзьями. Они готовы были слушать его рассказы вечерами, а днем делать любую работу. И работа их спасала.
Уинстэнли решил снова обратить свое слово к англичанам и растолковать им все с самого начала. Он задумал переиздать пять своих первых трактатов: «Тайна Бога», «Наступление дня божьего», «Рай для святых», «Истина, поднимающая голову над скандалами» и «Новый закон справедливости». И обращал ко всем разумным и мягкосердечным людям предисловие-исповедь.
Он перебирает в уме свою внутреннюю жизнь, свои искания. По временам дух его был полон апатии, тоски; он чувствовал, что блуждает по бездорожью во тьме и слякоти, как бедный бродяга, не имея пристанища. Но внезапно посреди этого мрака его озарил такой свет, мир и полнота бытия, что ему казалось: будь у него две пары рук, он всем им нашел бы достаточно работы, чтобы писать, писать о том, что говорил ему свет внутри.
«Тогда я принял указание духа и стал писать, — говорил он читателю, — и сила эта так переполняла меня, что я днями напролет отказывался от пищи; и когда друзья мои по дому уговаривали меня прийти к ним и поесть, внутренняя полнота эта поднимала меня из-за стола посреди трапезы, и я оставлял их, чтобы писать снова».
Да, иногда и друзья диггеры, которых он так любил, становились ему в тягость, ему хотелось остаться наедине с собой. Он так был полон этим восторгом внутренней жизни, что сидел в своей убогой каморке напролет целыми днями, не вставая. Зимнего холода, пробиравшего до костей, он не чувствовал. Только когда надо было встать, он обнаруживал: ноги окоченели настолько, что нужно крепко ухватиться за край стола и подниматься постепенно, пока кровь опять не побежит по жилам. И все же он жалел, когда наступала ночь и приходилось прерывать дело и ложиться на жесткое, промерзлое, покрытое лежалой соломой ложе.
В один черный ненастный день сердце его вдруг закрылось; божественный источник творчества иссяк. Он отложил перо и почувствовал, что страшный озноб пробирает его до костей и он ничего не может более делать. Ему вспомнилось жестокое противодействие внешнего мира всем его начинаниям, и страх и тревога внутри его сказали: «Я больше никогда не буду ни писать, ни говорить ничего о моей внутренней жизни, ибо с тех пор, как я начал писать и говорить о свете, который засиял в моей душе, меня все больше и больше ненавидят, и поэтому я буду молчать».