Сталин также произвёл на меня впечатление своей хладнокровной мудростью, при полном отсутствии каких-либо иллюзий. Я надеюсь, что заставил его поверить в то, что мы будем верными и надёжными соратниками в этой войне но это, в конце концов, доказывается делами, а не словами».
8 февраля 1945 года на Ялтинской конференции Черчилль поднял тост в честь Сталина:
«Не будет преувеличением или слишком приукрашенным комплиментом сказать, что мы ценим жизнь маршала Сталина, как наиболее драгоценную для всех нас. В истории было много завоевателей, но немногие из них оказались государственными деятелями и большинство из них растратили плоды своей победы на послевоенные смуты. Я от всей души надеюсь, что судьба сохранит маршала для народа Советского Союза и для содействия нашему продвижению вперёд в менее несчастные времена, по сравнению с теми, через которые мы недавно прошли. Я иду по этому миру с большей решимостью и надеждой, когда я осознаю себя в дружеских и глубоко доверительных отношениях с этим великим человеком, слава о котором обошла не только всю Россию, но и весь мир».
История всех коалиций – это длинное повествование о бесконечных жалобах союзников друг на друга.
Хуже союзников может быть только война без союзников.
Имея дело с союзниками, иногда замечаешь, что они обзавелись собственным мнением.
Через два дня прозвучал еще один тост:
«Я поднимал этот тост уже несколько раз. Но на это раз я пью с более тёплым чувством, чем на предыдущих встречах, не потому что он (Сталин) сейчас триумфатор, но потому что большие победы и слава русского оружия сделали его добрее, чем в те трудные времена, через которые мы прошли. Я думаю, что, несмотря на некоторые разногласия, которые могут быть между нами по отдельным вопросам, у него в Британии есть хороший друг. Я надеюсь на яркое, цветущее и счастливое будущее для России. Я сделаю всё что угодно, чтобы быть полезным, и я уверен, то же самое сделает и Президент. Было время, когда маршал был к нам не так добр, и я помню, что и я сказал несколько грубостей в его адрес, но наши общие опасности и общие приверженности смели всё это прочь. Все прошлые недопонимания выгорели в огне войны. Мы чувствуем, что имеем друга, которому мы можем верить, и я надеюсь, что он и дальше будет испытывать такие же чувства по отношению к нам. Я молюсь, чтобы он дожил до того дня, когда его любимая Россия будет не только пожинать плоды славы в войне, но и быть счастливой в мирное время».
А в мемуарах Черчилль вспоминал:
«Когда маршал собрался уходить, многие представители английской делегации собрались в вестибюле дворца, и я воскликнул: «Трижды «ура» маршалу Сталину!» Троекратное приветствие прозвучало тепло».
И видимо в то время он был вполне искренним, потому что 27 февраля 1945 года, отчитываясь перед Палатой Общин о Ялтинской конференции, он заявил:
«После встречи в Крыму и всех других проведенных мной переговоров у меня осталось впечатление, что маршал Сталин и советские лидеры хотят поддерживать честные дружеские отношения с западными демократиями и разговаривать с ними на равных. У меня есть ощущение, что это не просто слова. Я не знаю ни одно другое правительство, которое бы так твердо и последовательно исполняло свои обязательства – причем иногда даже во вред собственным интересам, – как правительство Советской России. Я напрочь отказываюсь пускаться здесь в какие-либо дискуссии относительно честности намерений русских».
А 7 ноября 1945 года в речи Черчилля перед Палатой Общин прозвучали такие слова:
«Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правящему судьбой своей страны во времена мира и победоносному ее защитнику во время войны… Всякая мысль о том, что Ан глия преднамеренно проводит антирусскую политику или устраивает сложные комбинации в ущерб России, полностью противоречит английским идеям и совести».
Удачная аналогия – одно из грозных оружий ритора.
Лучше иметь амбициозный план, чем никакого.
Достоинство премьер-министра, как женская честь, не может быть утеряно частично.
Никакой народ и никакой человек не имеют монополии на добро или зло.
У Бога работа еще хуже, чем у меня, и, увы, он даже не может уйти в отставку.