Поговаривали, что Синий Лесоруб — дух местного поселенца, которого еще в колониальные времена один французский лейтенант насильно заставил служить у него следопытом. Вскоре Лесоруб дезертировал и попытался вернуться к семье. Лейтенант взял несколько солдат и направился к дому поселенца. Чтобы наказать Лесоруба, лейтенант велел повесить его жену и дочь, а когда Лесоруб снимал их тела с ветки дерева, на него набросились сидевшие в засаде солдаты. По словам Дейла, призрак Лесоруба бродит с тех пор по лесу, отыскивая французского лейтенанта, чтобы отомстить ему за гибель своей семьи. Призрак появлялся в те ночи, когда лунный свет окрашивал небо в синие тона (отсюда и имя), и убивал всех, кто попадался ему по пути.
Историй таких было немало, и в большинстве своем кровавых, но я их с течением лет позабыл. Короче говоря, Дейл уверил нас, что Дерево Повешенных, от которого Лесоруб начинает свои ночные блуждания, — это вековая ель, что стоит на поляне рядом с Тачельской норой — пещерой в нижнем отроге хребта Голсона. Вот на этой поляне, где витал сильный запах сосновой смолы, мы и решили провести ночь.
Мы пришли туда за час с чем-то до наступления темноты, расстелили спальные мешки, развели костерок. И сидели у огня, жуя шоколад, попивая газировку и разговаривая о наших детских делах. Стемнело. Мы попытались заснуть, однако ночной холод, таинственные звуки леса и рассказы о Лесорубе не давали нам сомкнуть глаз.
А около полуночи из пещеры позади нас донесся какой-то шум. Нечто среднее между храпом и рычанием. И что-то там зашебуршало в темноте.
Мы припустились бежать и, мне кажется, остановились, только когда оказались дома.
Внутренне улыбаясь этим воспоминаниям, я возвращаюсь к дню сегодняшнему, в «Лесопилку», и обнаруживаю, что разговор наш — впрочем, удивляться тут нечему — прервался. Мэтт и Рона сидят, явно испытывая неудобство, потягивают свои напитки, читают надписи на пивных кружочках, делая вид, что молчат они по собственному почину, а не по необходимости.
В конце концов Рона находит выход из тупика:
— Как по-твоему, ты еще долго здесь пробудешь?
— Еще день как минимум, может, и больше, — отвечаю я. — Дейл пригласил меня в гости завтра вечером.
— Ты знаешь, что Крис служит в Береговой охране?
Я киваю:
— Да. Дейл рассказал мне об этом, когда я работал с ним в последний раз — год или два назад.
— Я не знала, что ты приезжал тогда в город.
— Да я и не приезжал, мы все решили по телефону.
Снова молчание. Потом Мэтт подчеркнуто смотрит на часы.
— Время позднее, — говорит он. — Пожалуй, нам пора. Приятно было снова увидеться с тобой, Алекс. Будем перезваниваться.
— Конечно, — отвечаю я. Мы оба понимаем, что это вранье. Но я все же отдаю Мэтту свою визитку. — Рад был снова увидеть вас обоих.
Рона склоняется над столом, чмокает меня в щеку.
— Будь осторожен, Алекс, — говорит она. И уходит с мужем.
Приканчивая пиво, я думаю о том, что нам потребовался всего час, чтобы выяснить, как прошли наши последние семнадцать лет. Меня это удручает.
Выйдя из бара в ночь, я достаю из пачки еще одну «Мальборо». Огонек зажигалки, погаснув, оставляет у меня перед глазами пляшущие голубые пятна. Вечер холоден, луна пока не взошла. Машин на улицах практически нет, город стал совсем тихим, словно люди заперлись в своих домах, приглушили телевизоры и теперь беседуют шепотком. Ветер покачивает над улицей телефонные провода. Я смотрю на часы: 21.40. Именно в это время Дейл обнаружил тело Анджелы Ламонд.
Я шагаю к отелю в обществе воображаемых демонов ночи. Что-то движется в темноте: но это всего лишь крадущаяся кошка. Звук моих шагов точно эхо подхватывают еще чьи-то шаги, более тихие и торопливые: кто-то идет за мной, но далеко — не разглядеть. В такие ночи суеверное подсознание борется с остальной частью разума за первенство, имея очень хорошие шансы на победу. И тогда я почти явственно слышу одинокий, потусторонний, взывающий к мести голос, страшный, как волчий вой. Я почти слышу другие голоса — жертв давних преступлений, о которых я ничего не знал, и тех, которые не смог раскрыть. И почти чувствую гнев этих жертв.
Не дури, говорю я себе, поднимаю воротник и ускоряю шаг. Мне нисколько не хочется оставаться на открытом месте.
Я подхожу к тонущему во тьме «Краухерст-Лоджу». Здесь даже лампочка над дверью и та не горит. Известковый фасад отеля имеет какой-то больной вид, его мозаичные физиономии плотоядно скалятся. Мне удается со второй попытки вставить ключ в замочную скважину и почти на ощупь пересечь темную веранду. Я полагаюсь на память, и она помогает мне, ухватившись за железный молоток как за дверную ручку, открыть внутреннюю дверь.
Вестибюль освещен одинокой лампочкой над стойкой портье, мощностью примерно в одну свечу. Ее слабое свечение и мое обострившееся ночное зрение помогают мне подняться по лестнице в мой номер. Я щелкаю выключателем, и меня ослепляет приветственный, успокаивающий свет.
Я бросаю куртку на кровать, включаю телевизор, захожу в ванную, ополаскиваю лицо холодной водой. Потом сижу около часа, наугад переключая телеканалы, а после гашу свет и ложусь.
Однако заснуть мне не удается.
Заснуть мешает многое, и все это, вместе взятое, приводит к бессоннице. Новая обстановка, первобытные инстинкты, заставляющие меня настороженно относиться к непривычным запахам отеля. Деревья снаружи, с их шепотом, от которого не погружаешься в дремоту, а лишь напрягаешь слух. Мне неудобно на левом боку. И на правом тоже. И на спине. И на животе. В голове моей вертятся разговоры — сегодняшний допрос Николаса, вопросы, которые я собираюсь задать ему завтра.
Последним, что я вижу перед тем, как сон все же одолевает меня, оказываются часы, показывающие четыре часа пятнадцать минут.
Глава 4
Семь утра. Дребезжание будильника вытаскивает меня из сюрреалистического пейзажа сновидения, который я припоминаю уже с трудом. Что-то такое с заснеженными деревьями, впрочем, подробности выцветают быстро. Возможно, это был отголосок юности: в подростковом возрасте мне часто снились кошмары, связанные с зимой. Возможно, то были первые признаки расстройства сна, а возможно, и нет. Каждый раз, когда мне снились такие штуки, я просыпался среди ночи. Садился в постели, обхватив руками колени, и старался изгнать эту дрянь из головы, чтобы снова заснуть. Как правило, не получалось.
Ночной кошмар всегда поначалу прикидывается чем-то другим. К примеру, мне может присниться, что я солдат, служу в какой-то далекой стране и вдруг замечаю, что джунгли, по которым я иду, покрываются снегом. Вскоре окружающая меня листва становится обледенелой, а ветер швыряет мне в лицо снежную крупу. Потом я слышу за спиной скрежещущий голос, произносящий: «Ты говорил, что к этому времени мы попадем в безопасное место». Я оборачиваюсь и вижу мужчину с всклокоченной бородой, одетого в потертые шкуры. Лицо у него непременно бледное, обмороженное, глаза холодные, отчаянные. За ним стоит череда старых деревянных фургонов и толпа изможденных, оборванных людей, и все они смотрят на меня. «Не стоило нам идти этим путем, — произносит мужчина. Он подступает ближе, у него суровое лицо. — Это ты виноват! Мы погибаем из-за тебя».
И я чувствую, что не в силах вынести взгляды этих людей, гнев бородача. Я разворачиваюсь и бегу в лес, взрывая ногами снег и проламывая корку наста. И слышу, что бородач гонится за мной, слышу, как под его ногами хрустят сухие ветки. Во сне я спотыкаюсь и падаю лицом в снег. Холод остужает меня, и я просыпаюсь — с гулко бьющимся сердцем.
Если сегодня мне и снился этот сон, он меня по крайней мере не разбудил. Я плетусь, точно зомби, в уборную. Потом принимаю душ, бреюсь, одеваюсь, медленно и машинально. Потом закуриваю первую утреннюю сигарету. И спускаюсь вниз, чтобы позавтракать.
Отель утром кажется светлее и просторнее. Следов присутствия каких-либо постояльцев — кроме меня — по-прежнему не наблюдается, хотя из двери рядом со стойкой портье доносятся запахи только что приготовленной еды. И старика, с которым я вчера разговаривал, тоже нигде не видать. На буфетной стойке в столовой обнаруживается на редкость богатый выбор блюд, их обилие несколько подрывает мою уверенность в том, что в отеле никто, кроме меня, не живет. Я насыпаю в миску кукурузных хлопьев, беру стакан апельсинового сока, прихватываю еще одну тарелку — с чем-то поджаренным — и большую чашку кофе.