Я несколько раз мысленно проигрываю эту сцену с начала и до конца, и человек, остановивший Стерна, превращается в Николаса.
— Дейл, это Алекс. Что нового по Валленсу?
— Криминалисты работают в доме, медэксперт уже уехала. Похоже, он умер от единственного удара ножом, рассекшего ему горло. Мы нашли в доме по меньшей мере два набора слабых отпечатков пальцев, которые можно идентифицировать, и еще кое-что полезное, включая обувь Валленса.
— А что насчет обуви?
— Подошва правого полуботинка Валленса совпадает с отпечатком, найденным там, где откапывали труп Гарнера. В гараже валяется лопата, на которой еще сохранилась земля. Мы отправили ее на анализ.
— Стало быть, Валленс и был соучастником Николаса? — говорю я, плечом прижимая трубку к уху, чтобы взять чашку кофе со стола, за которым сижу. — Так вот почему его машины не видно возле дома!
— Похоже на то. И ключей от нее в доме нет. Я объявил ее в розыск. Возможно, это поможет полиции штата найти Ника.
— Но пока не помогло?
— Пока нет. Есть и еще кое-что. В спальне Валленса висят, среди прочего, две фотографии Анджелы Ламонд. Судя по всему, они тайно встречались.
— Значит, это он подарил Анджеле розу? Но зачем было делать из этого тайну?
— Не знаю. Может, им так больше нравилось. И возможно, Ник убил ее, чтобы припугнуть доктора.
Я слышу в трубке шелест ветерка — Дейл выходит из дома.
— Ты видел, когда был в доме Валленса, бумаги на его столе?
— Мельком. Похоже, их оставили специально для нас.
— Да, я тоже так думаю. Там есть кое-что интересное. Наши ребята роются сейчас в его компьютере, пытаются найти дополнительную информацию.
— Так что вы обнаружили?
— Судя по всему, доктор брал с людей деньги за рецепты, по которым они приобретали в аптеке наркотические средства. У него имелось несколько постоянных клиентов — достаточно, чтобы получить солидную прибавку к жалованью. Сдается также, он получал деньги и от «Святого Валентина», вероятно, за то, что закрывал глаза на жестокое обращение с некоторыми из детей.
— Если Ник знал об этом, он мог, шантажируя Валленса, сделать из него соучастника. Что-нибудь еще?
Дейл недолгое время молчит, я слышу, как он на миг задерживает дыхание.
— Есть кое-что, — наконец говорит он, — но об этом тебе лучше услышать не от меня. Ты разговаривал сегодня с доктором Ларсон? Ну то есть пытался хоть как-то наладить с ней отношения?
— Пока что нет. Занят был, да к тому же думал, что она работает на месте преступления, — отвечаю я.
Помимо всего прочего, я просто-напросто боюсь, что она захлопнет дверь перед моей физиономией, и правильно сделает, однако признаваться в этом Дейлу мне не хочется.
— Загляни в больницу, поговори с ней. Она тебе кое-что объяснит.
Я раздуваю щеки, потом говорю:
— Как скажешь. Да, и спасибо за то, что вытащил меня вчера вечером из передряги. Не знаю, что на меня нашло.
— На этот счет не волнуйся. Такое со всяким может случиться. Ладно, до встречи, — и он дает отбой.
Некоторое время я набираюсь храбрости, потом еду в больницу. К счастью, кроме Джеммы, никого в ее подвальном кабинете нет. Я стучусь в дверь, вхожу. Она смотрит на меня не улыбаясь, зеленые глаза ее непроницаемы.
— Привет, — робко произношу я. — Мы можем поговорить?
— Я боялась, что ты больше не захочешь разговаривать со мной, — отвечает она. В ее интонациях отсутствует даже намек на желание упрекнуть меня. Хороший признак, во всяком случае, я надеюсь, что хороший.
— Ничего подобного. — И, поскольку я нервничаю, начинаю тараторить: — Мне очень стыдно за то, что я наделал и наговорил вчера вечером. Я обидел тебя, изгадил прекрасный вечер, который мог провести в обществе дорогой мне женщины. Я понимаю, ты наверняка считаешь меня козлом, но хочу, чтобы ты знала, что я сам себе противен, и хочу спросить, не дашь ли ты мне еще один шанс?
Джемма почти час, так мне кажется, молча смотрит на меня. Потом отводит взгляд в сторону, и выражение ее лица смягчается.
— Я не считаю тебя козлом, Алекс, — говорит она. — Во всяком случае, пока.
Меня окатывает волна облегчения.
— И по-моему, я знаю, что на тебя нашло вчера вечером, — продолжает она. — Ты ведь давно уже принимаешь средства от бессонницы, так?
— Да, не один год. По временам бросаю, потом начинаю принимать снова.
Она снимает со стола пузырек с таблетками, оставленный мной в куртке. Сама куртка лежит в углу кабинета, на лабораторном столе.
— И вот это ты принимал по назначению врача?
— По две таблетки на ночь, как написано на пузырьке. — Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. — Доктор Валленс поговорил с моим бостонским врачом и выписал мне рецепт.
Джемма смотрит мне в глаза, словно пытаясь разглядеть что-то, находящееся внутри меня.
— Как ты себя чувствуешь сейчас, вот в эту минуту?
— Да вроде ничего. С таблетками что-то не так? Мне от них хорошо спалось.
— Когда люди из управления шерифа просматривали сегодня утром бумаги доктора Валленса, они обнаружили в книге регистрации выписанных рецептов твое имя, — говорит Джемма, снова отводя взгляд в сторону. — Из посвященной тебе записи вроде бы следовало, что на обороте твоего рецепта он написал несколько слов, попросив аптекаря выдать тебе другое лекарство, не то, которое указывалось в рецепте. Я сказала, что твоя куртка с таблетками у меня, и шериф Тауншенд попросил нашу больничную лабораторию произвести их анализ.
Взгляд Джеммы вновь устремлен на меня.
— Лекарство, которое ты принимал, называется триазолам. Раньше его использовали для лечения бессонницы, однако оно давало побочные эффекты, особенно сильные в случае приема двукратной дозы.
— Двукратной? И что это за эффекты?
— Психотическое поведение, нарастающая раздражительность, — отвечает она. — На пузырьке написано, что в нем содержатся таблетки лоразепама. Но на самом деле ты принимал двойные дозы гораздо более сильного средства.
— Неприятно, — говорю я, хотя мне хочется ввернуть кое-что покрепче.
Джемма кивает:
— Ты прав. Кто-то постарался, чтобы ты принимал чрезмерную дозу, которая могла либо убить тебя, либо превратить тебя, как полицейского, в пустое место. Тебе еще повезло, что побочные эффекты не привели к чему-то похуже тех выходок, которые я наблюдала вчера вечером.
— Ну, вообще-то мне снились довольно странные сны.
— Сны?
— А к ним добавилась парочка галлюцинаций. Я думал, что иду прямым ходом к новому нервному срыву, — со смущенной улыбкой добавляю я.
Глаза Джеммы немного расширяются:
— Галлюцинации?
— Ничего особенно страшного, уверяю тебя. Слушай, я же оправлюсь от этой дряни, так? Я к тому, что она не разжижает мозги, не убивает печень, ничего такого, верно?
Она улыбается, на щеках ее появляются ямочки:
— Жить будешь.
— Ну и хорошо. И ты ведь не считаешь меня идиотом, верно?
Пока я произношу эти слова, мою память вдруг овевает ветерок неуверенности в себе. Происходило ли все это со мной из-за лекарства или обошлось и без него? Снились ли мне странные сны, являлись ли видения еще до моего визита к доктору Валленсу?
— Нет, — говорит Джемма, — идиотом я тебя не считаю.
Я тоже улыбаюсь.
— Знаешь, — говорю я, — услышать это от тебя — большое облегчение. Все здесь страшно осложнилось. И мне бы не хотелось потерять то единственно хорошее, что я нашел, приехав в Уинтерс-Энд. И еще…
— Да?
Я продолжаю, испытывая робость:
— Ты ведь, наверное, занята сегодня вечером, так? А то мы могли бы попробовать встретиться снова.
Джемма отвечает мне поцелуем, легким, но долгим прикосновением к моим губам, оставляющим ощущение сладости, сахарной ваты. Когда мы разрываем объятия, она говорит:
— Снова в восемь?
— Я не могу просить, чтобы ты стояла из-за меня у плиты два вечера подряд.