Дрянь - искать преподавателя на кафедре. Особенно, если ты этими кафедрами не особо интересуешься и даже смутно себе представить не можешь, где и какая из них распологается. Поэтому Венедиктушка любил другой проверенный способ, который точно его не подводил. Он приспособился и стал теперь приходить исключительно к концу пары преподавателя в кабинет, где эта пара к этому концу шла. Он знал, что ни в коем случае не нужно подходить после второй пары, ибо после второй пары - у всех перерыв, все стремглав бегут в столовую, в Чебуречную, в МакДак, в общем - из института, и шанс кого-то поймать в тот момент равен нулю.
У преподавателя Николь Татьяниной была вторая пара. Потом - окна, окна, окна!... И поэтому, опробируя еще и новую диету, она назначила Венедиктушке придти к концу второй пары. Выдержит ли? Не будет ли она злая? Венедиктушку беспокоили эти вопросы и он трясся, стоя подле двери кабинета и удрученно провожая взглядом гуськом бегуших из него estudiantes.
Наконец, он дождался того момента, когда в кабинете остались трое каких-то слишком долго собиравшихся и, видимо, в этот момент не богатых студентов и терпеливый преподаватель.
Венедикт робко зашел.
- Здравствуйте, - сказал он.
Татьянина кивнула, видимо понимая, для чего к ней сей неродивый студент заглянул, и сказала:
- Выполнили? Пройдите, пожалуйста, вниз, - она протянула ему ключи, - я сейчас спущусь.
Венедиктушка схватил ключи от кабинета в корпусе иностранцев и стал спускаться. Задание, о котором она спрашивала, Татьяна Никольская задала ему неделю назад: выполнив его правильно, Венедиктушка получит свой заслуженный зачет, а нет, на нет и суда нет. Главное, она на него орать не будет, громко, как те другие, непедагогичные институтские преподаватели. “А еще помнится, она кому-то за так “зачет” поставила, - вспомнил Венедиктушка, - ибо тот студент ей надоел. Авось и мне так свезет?” - мечтал он.
Надо сказать, что думы о том, что голова у Венедиктушки уже не та, сдает, слишком часто стали его посещать.
Венедиктушка повернулся к стороне, где, по его мнению, должен был распологаться Бог. Почему-то этот безликий Бог, возникающий переодически в сознании каждого человека, находящегося в приличном стрессе, представлялся Венедиктушке королем, восседающим среди облаков на троне. Что он там делал? Как доктор Грегори Хаус, скорее всего, скучал и отпускал по каждому поводу саркастические шутки. А поводы эти были ничем иным, как молитва о помощи какого-нибудь раздавленного в конец системой человеческого существа. Хотя почему в конец? Это ему так кажется, существу. Ибо для каждого его горе - самое великое горе на свете.
Венедиктушка принял молитвенную позу: задрал кверху нестриженную голову и воздел руки.
- О, Бог! - закричал он. - Скоро я попаду в ад. Меня там зажарят и, может, подадут какому-нибудь людоеду с кетчупом... Но, истинно так: ни один послушный не будет ввергнут в пламя. Мало того, он и здесь, о достойнейший, обретет вакантное место..
Николь Татьянина вошла в аудиторию.
- Ну вот, - подумал Венедиктушка, прервав свою молитву. - Сейчас начнется. Как много значат в жизни знаки препинания? Лекция. Как много значат в жизни знаки восклицания? Лекция.
Но, видимо, Венедиктушке предстояло ошибаться не только в русском языке, но и во всем, что с ним связано: и в учителях тоже. Ибо войдя в аудиторию и садясь принимать у Венедиктушки экзамен, она вдруг промолвила буквально следующее:
- А давайте-ка быстренько. По принципу тюрьмы: чем раньше сели, тем раньше вышли.
Венедиктушка застыл, открыв рот.
- Давайте! - подтолкнула она его, и он зашагал с работой к ней.
- Вот, что имеем, то и есть... - замялся Венедиктушка.
Николь Татьянина, видя дрожь его, улыбнулась:
- Спокойствие и оптимизм!
Но кому это еще более пригодится, она не уточнила. Она вообще больше не произнесла ни слова, принявшись с первой же страницы черкать в работе Венедиктушки.
Немного понаблюдав за ней, Венедиктушка, не научившийся долго удерживать внимание на одном объекте, задумался сначала то об одном, то о другом и, наконец, поблуждав по потоку мыслей, совсем ушел в философию.
“Образование - рассуждал он, - высмеивает двоечников; диктует им необходимость ленинского завета; заставляет заводить какие-то взаимоотношения с библиотеками; чтобы не чувствовать себя ущербным, бедному двоечнику постоянно приходится ходить по театрам, выставкам и в кино! Участвовать в обсуждении вопросов, которые его не интересуют и не касаются. Но, - думал Венедиктушка, - Для чего? Какой пользы ради? К тому же он, наш студент, всему этому поддается. Конечно поддается: у него нет времени даже на то, чтобы остановиться и задать себе главный вопрос: а куда он? К чему в итоге его это приведет? И он тратит время на занятия, которые ему, говорят, нужны. А нужны ли? Тратит время на все что угодно, но не на себя. И за всей этой бестолковой суетой как-то совершенно забывается вся изначальная сущность обучения: воспитать в себе привычку самосовершенствоваться! Наши школьники учаться только для того, чтобы наконец, перестать учиться. С другой стороны, нигде облагораживание для души не практикуется так масштабно, как в нашей стране, потому что нигде в мире получение профессии не является сизифовым трудом и не рождает ненависти к слову “интеллигент”.