- Ладно, - вздохнула Николь Евгеньевна наконец, - Как говорится: не придирайтесь к классику!
Она взяла зачетку Венедиктушки и нарисовала в ней “зачет”.
И правильно! Никогда не стоит никому ничего объяснять, если не поняли сразу. Тем более - русский язык. Тот, кто не хочет слушать, не услышит и не поймет, а тот кто слышит и понимает, не нуждатся в многократном вбивании в голову.
Благодарный и довольный собой Венедиктушка уже собирался уходить, как в аудиторию вдруг заскочила девочка с волнистыми пшеничными волосами. Она быстро стала о чем-то говорить с преподавателем. После -тут же выбежала.
Татьяна Никольская заметила круглые, застывшие глаза Венедиктушки.
- Ирландка, - пропела Николь Евгеньевна деловито.
- Пишет на русском лучше тебя, - заметила с сарказмом.
Совсем не обижавшийся Венедиктушка лишь рыбой открывал рот.
- Понравилась? Хм. Вообще-то они страшные. Но один как-то все бегал, бегал вокруг бусурманочки. Э. Добился. Уехал с ней...
- И... Как? Как... - затрещал вернувшийся голос Венедикта.
- Зовут? - помогла Николь Евгеньевна.
Венечка кивнул в ответ:
- Счастливчика? - спросила она, - Или ее? - и она жестом руки, в которой уже засверкала тоненькая сигарета показала в сторону удравшей девчонки с волнистыми пшеничными волосами.
- Аннет, - сказала она, закурив.
- Аннет?
- Ага. Каннингем, - Николь Татьянина выпустила струйку дыма.
Манифест
Не смотря на то, что Венедиктушка был не очень разговорчив, все же он не мог молчать, когда ему было чем поделиться. Некоторые события, происходившие в его скудной жизни сами просто разрывали Венедиктушку и лезли наружу. И не важно, что это были все события, и не важно, что с ними возникала необходимость делиться почти всегда.
Благо, его соседушка по комнате и очень редкий собутыльник Семиядов, наконец, встал. Семиядов любил притворяться трезвенником и долго, очень долго спал. Спал так долго, что редко вставал до обеда. Но сейчас он встал и сидел непричесанный, небритый и посыпал приготовленное себе на завтрак вареное в крутую яицо бертолетовой солью.
- О! - влетел Венедиктушка в комнату, - Ты встал!
Тщательно пережевывающий свое яицо Семиядов даже не шелохнулся.
- Приятного аппетита! - не забыл о вежливости Венедиктушка.
Семиядов, по прежнему тщательно пережевывающий яицо, конечно же, промолчал.
- Знаешь что? - начал рассуждать Венедиктушка.
- Помолчи! - предупредил он соседа, хотя тот и не собирался внимания на Венедиктушку обращать.
Венедикт полез в свой рюкзак и стал в нем копаться. Наконец, закончив, достал оттуда три толстых литературных журнала: Октябрь, Знамя и Новый Мир. Некоторое время Венедиктушка задумчиво на них смотрел, что даже Семиядов с интересом поглядывал на эти литературные авторитеты, затем произнес:
- Тьфу ты! Не то совсем! - и он снова нырнул в свой рюкзак, вытащил оттуда свежий номер “Континента”, а затем, наконец, какой-то глянцевый гламурный журнальчик и подал его своему соседушке. Тот как раз к сему моменту дожевал и вытерал рот салфеткой.
- Открой на шестьдесят четвертой странице! - приказал Венедиктушка.
Сказано - сделано. Семиядов открыл посередине, потом пару страниц пролистал вперед и прочитал:
- “Манифест девственности: почему я решила подождать. Аннет Каннингем. Ирландия, Дублин.”
- И? - восторжествовал Венедиктушка.
- И? - не понял Семиядов.
- Ты это серьезно? - удивился Венедиктушка, ибо решил, что понятно ему, должно быть давно понятно всем, - Она папочкин ангелочек: образец чистоты и целомудрия.
- Ага. Как ты, - скучая ответил сосед и пошел бриться, сняв с розетки заряжавшуюся бритву.
Венедиктушка не обратил внимания. Он схватил свой журнальчик со стола и вновь затрещал: