«А ночи?»
«Ночью я сплю».
«И кто-то камень положил
В его протянутую руку…»
Он не прост, подумал я, ох не прост.
«Стихотворные цитаты растлевают прозу».
«Что значит этот камень?»
«Ничего не значит, это я вам как специалист говорю — nonsense чистой воды».
«Так не бывает».
«Изредка случается — при большом, значительном событии».
«Но в моей жизни нет, не было и, смею надеяться, не будет значительных событий!»
«Не зарекайтесь, особенно по поводу прошлого, ибо главные события нападают сзади».
«Вы хотите сказать, что злокозненная рука метнула этот бессмысленный камень из прошлого времени?»
«Как ученый, я ничего не утверждаю. Вы читали Плиния Старшего? Там есть все и даже больше».
Петр Лапидуз, по матери — Штейн. Говорящие имена: культура vs биология. На занятиях в школе любил стирать с доски мокрой тряпкой цифры и буквы. Учительница в гридеперлевых чулках — первая любовь. «Она сделала из меня то, что есть», — говорил он не без гордости, но пунцовея. Бросила его, как только он окончил школу. Из-за этого не смог сдать экзамены в университет, провалился. Служил в пограничных войсках, тех, что охраняют границы, проходящие внутри страны. Первый опыт камня. Откровение. Первая находка. «Подождите-ка, я вам покажу, он у меня вот здесь, в ларчике». Вначале, как всякий дилетант, любил камни с надписями, изображениями. Приподняв в поле булыжник, обнаружить на исподе «Z». Наивность. Бессловесный, безвидный камень — вот что стоит любви и труда. А не те, что подражают формой сердцу, печени, почке. Камень, не имеющий аналогий в мире сплоченных представлений, выпадающий из порядка ручных вещей, организованных бессознательным рассудком. Вещи придавлены смыслом. И вновь об учительнице. Женщина из черно-белого фильма Хичкока. Хотела убить его, как только потеряла к нему интерес. Чудом спасся, хотя предпочел бы умереть от ее руки. Он знал, что не первый и не последний, нравилось быть элементом серии, завитком в узоре. Она преподавала химию, математику, географию. Вариант: она убеждает его, как и многих до него незрелых любовников, покончить с собой. Дает склянку с ядом, приготовленным на уроке химии. В последний момент страх смерти побеждает искушения любви.
«Знаете историю о том, как герой, пройдя множество испытаний, убив дракона, освободив город от осаждающих его варваров, решив загадки коварной волшебницы, подходит к краю пропасти и ангел, колышась на ветру, говорит: если прыгнешь вниз, обретешь счастье, ну там, сам понимаешь, жену, детей, скот, а струсишь, превратишься в камень и стоять тебе вечно над пропастью… Вы догадываетесь, что выбрал я».
15
«В вашем доме зреет заговор, вы в курсе?»
«Нет».
«А ваша жена?»
«В данный момент отсутствует. Или, как у нас выражаются, отлучилась».
От волнения сбился на метафизический канцелярит.
«Я должен осмотреть дом, вы позволите?»
Пауза.
«Это, разумеется, никакой не обыск, вас ни в чем не обвиняют, ваша благонамеренность известна, но я обязан изучить обстановку, так сказать, прицениться, установить ориентиры…»
«Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!»
Следователь не оценил шутки.
«Как дома? А знаете ли вы, как я чувствую себя дома? — неожиданно вспылил он. — Что бы вы чувствовали, если б жили в полуподвальной конуре с больной женой, тремя детьми и сумасшедшей тешей?»
Приехала Клара. Встретила следователя в коридоре, он прошел мимо нее, не удостоив вниманием, даже не поздоровавшись.
«Кто это?» — спросила она.
Я объяснил.
«Идиоты!»
Множественное число. Ушла, бросив:
«Вели накрывать!»
Мы уже ели, когда на пороге столовой появился следователь.
«Нашли что-нибудь?» — спросил я, жестом приглашая его присоединиться к нашей скромной трапезе.
«Нашел».
«Что?»
«Не скажу. Тайна следствия, всему свое время».
Я заметил, что есть такой философский роман — «Тайна следствия», но нет даже комедии, которая называлась бы «Всему свое время».
Клара смотрела на следователя с нескрываемым презрением.
«Он перерыл все мои вещи!» — сказала она.
«Естественно, где же еще искать, — сказал я примирительно, — в женских аксессуарах гнездятся заговоры и государственные перевороты, этому нас учили в начальной школе».
Как я люблю лицо Клары, надменное, сияющее гневом, точно лед, пронзенный солнцем.
«Красивая супница, небось, стоит черт знает сколько!» — сказал следователь, протянув руку, чтобы ущипнуть фарфоровый бок, но не решился, отдернул, смущенно щелкнув неудовлетворенными пальцами.
«Я вам ее дарю» — сказала Клара холодно, не удостоив взглядом ни следователя, ни фарфоровую чушку.
«Что, правда?» — он не верил своему счастью.
«Забирайте».
Супница — из коллекции Гонкуров, ее подробнейшее описание — кавалер и дама в шаловливом объятии — была завернута неодобрительно хмурившимся Степаном в бумагу, уложена в коробку с опилками.
Уходя, благодарил, раскланиваясь.
Когда мы остались одни, я спросил у Клары, насколько, на ее взгляд, оправданны подозрения.
«Какие подозрения?»
«В нашем доме зреет заговор».
«Чушь!» — Клара вспыхнула, как зеркало, когда к нему подносят свечу (= истину).
В скользком сиянии чудилось притворство, она явно что-то скрывала, не хотела вмешивать меня в тайну, быть может, оберегая меня, как декабристы — Пушкина, не готового тайну вместить. В самом деле, что означали эти собрания за запертыми дверьми, куда меня под разными предлогами не пускают, эти люди, снующие по лестницам днем и ночью, слова, больше похожие на криптограммы, чем на table-talk?
«Если в нашем доме и зреет заговор, это заговор против меня! — воскликнула Клара. — И ты в нем если не главный, то действенный участник, не отпирайся, бесполезно!»
«Я не дверь, чтобы отпираться. И что же я имею против тебя?» — я еще не понимал, шутит она или всерьез разыгрывает семейную сцену.
«По-моему, ты должен задать этот вопрос себе!»
Следуя ее совету, я спросил себя: что я имею против Клары? И тотчас получил ответ: «Тело». Смысл ответа дошел до меня не сразу, а когда дошел, я ужаснулся. Значит (если верить полученному ответу), я действительно участвую в заговоре? В заговоре, направленном против женщины, вмененной мне судьбой, в заговоре, ставящем своей целью устранить ее тело как главное препятствие к вседозволенности, а именно: свести его к сумме соблазнительных форм, к схеме искушений и в конце концов сделать бесплотным и, тем самым доступным для всех, как доступна ежедневная газета, печатающаяся миллионным тиражом. Я себя не узнавал в пособнике. Неужели это я ночи напролет, пока она мирно спала, посапывая, плел сети, строил козни, планировал? Шептался с тенями, готовыми на все ради легкой наживы? Как неожиданно и как похоже на правду! Какой позор! Какая, прости господи, нецелесообразность!
Припомнил свои поступки за последние месяцы. Так и есть. Что ни шаг, то промах, поражающий цель навылет.
16
В прихожей возле вешалки, предназначенной для гостей, посещающих нас в непогоду, стояла большая пузатая ваза с узким горлышком. Каждый раз, проходя мимо, я машинально запускал в нее руку. Чаще всего ваза оказывалась пуста, но иногда случалось выудить со дна скомканную салфетку, пуговицу, абрикосовую косточку, окурок. Раньше я думал, что кто-то из домашних, приняв вазу за урну, бросал в нее подвернувшийся мусор, но теперь я был уверен, что ваза служит своего рода почтовым ящиком, с помощью которого заговорщики, и я в их числе, обмениваются знаками.
К этой вазе я устремился первым делом, когда Клара затеяла нашу многажды испытанную интимную игру: «Я прячусь, тебе водить». На этот раз ваза оказалась доверху наполнена песком. Не иначе — шифр. Мы, песчинки, клянемся… и т. д. Я бродил по дому, искал прилежно, открывал шкафы, заглядывал под кровать, заходил в комнаты, в которых раньше никогда не был, простукивал стены. Nihil. Я звал, кричал. Нет ответа, как на вопрос, все ли у вас дома. Она появилась через два дня, похудевшая, непричесанная.