Устав ждать, я отправился в лес на поиски. Описание леса. Клара переменилась — другое платье, новая прическа. Недостроенный дом. Эта история возможна лишь при наличии множества подробностей, поскольку подробности — истинные протагонисты кошмара. Но я еще не понимаю, возможна ли вообще эта история. Не укладывается ли она в рамки добросовестной литературы, что делает ее для меня негодной? Канва такая: на шоссе, посреди поля, глохнет мотор. Жена идет искать помощь. Муж, пококетничав с неизвестностью, пускается следом. Находит ее в лесу, в недостроенном доме, другую. Возвращается один к автомобилю. В нем — она прежняя. Мотор на взводе. Суммарно так, но чем обставить «другую», чтобы не получилась уступка литературе? Не вижу отчетливо. Недостроенный дом. Аллегория, порченная временем. Строительство велось с размахом, но в какой-то момент заказчик перестал платить, работа остановилась, рабочие разошлись. Не вижу в этой истории интереса, вот в чем сложность. Занимает меня только как проблема, возможно, неразрешимая, преследует своей неразрешимостью, но этого недостаточно, этого мало, это недостоверно. Хотя, возможно, это и есть путь — ситуация, неразрешимая с точки зрения письма, такой и должна остаться. Линия описания в петлях и узелках. Стоит жене отойти на шаг, она становится другой, от меня ускользает. И эта другая не возвращается никогда, она уходит. Та, которую я после нахожу в машине, — всё, что осталось от той, что ушла, а осталась она прежняя, бледная копия ушедшей. Получается история с моралью, с выводом!
Ограда из железной сетки. Крапива. Кусты смородины. Доски. Антураж. Непреходящая истина, истина, с которой я умру, в которой я умру.
Разрушение сюжета, умирание, марание.
Не могу утверждать, случилось на самом деле или сложилось исподволь, в виде не вполне достоверного воспоминания. Неполнота преследует событие еще до того, как оно свершилось. Например, я отчетливо помню детали — сетку ограды, прошитую вьюнком, придавленный кирпичом сапог, но слов, сказанных Кларой, когда я вновь обрел ее в нетерпеливо рокочущем автомобиле, не помню, их приходится домысливать. Я могу восстановить дом, руководствуясь прочерченным в памяти планом, но что было изображено на картине, висящей над остовом кровати, ушло навсегда, как римское войско в ливийские пески. Кажется, вижу все, а когда начинаю вглядываться, ничего не вижу — провалы, пропуски, бреши. Короче, история еще не написана, и я не уверен, что когда-либо соберусь с силами, чтобы ее написать. Не вижу достойных адресатов, достойных именно этой и только этой истории.
С этими мыслями я остался сидеть в заглохшей машине. Клара удалилась по шоссе в сторону леса. Солнце сияло сквозь серую пелену. Я смотрел ей вслед. В неотрывном напряжении слежения было что-то непристойное, я невольно отводил взгляд, но тотчас, уступая искушению, которое сильнее стыда, вновь смотрел ей в раздвоенный зад. Известная мне Клара осталась со мной, во всяком случае, со мной осталось ее имя, ее предыстория в доступном мне ракурсе, а по шоссе удалялась уже какая-то неопределенная женщина, с каждым шагом делаясь все более абстрактной, неживой, пока не исчезла. Разумеется, момент исчезновения был неуловим. Вот она идет — и вот ее уже нет. Поля колосятся, лес стоит стеной. В машине жарко, душно. Я прошелся вокруг, прислушиваясь к звону, к писку, к шелесту. Замкнутое пространство, сосуд. Громыхая, проехал грузовик. Стрелой мелькнула серебристая спортивная машина. Я задремал. Взглянул на часы — ого! А ее еще нет. Я начал нервничать. Небо было таким же бескрайне-серым, только диск сполз. Решение принято. Вылез из машины и пошел по шоссе к лесу. Мог ли я знать, куда заведут поиски! Знать не знал, но предчувствие было, чего лукавить. Не скажу, что предчувствие было дурное, но тревожное. Я отодвинул ветку…
Она стояла на пороге дома, но вместо того, чтобы выбежать к ней, я замер, притаился, сливаясь с листвой. Что меня остановило? Я чувствовал себя нарушителем границы, преступником. Между Кларой и недостроенным домом, на пороге которого она стояла, никакого несоответствия, никакого контраста. И это меня насторожило. Но в выражении лица, в позе ни намека на опасность. Стоя на пороге, она точно на минуту оторвалась от домашних забот, чтобы передохнуть, и, душой оставаясь в доме, обводила сад невидящим взором, так что даже если бы я опрометчиво вышел из природного укрытия, она, скорее всего, меня б не увидела. В пестром сарафане, курочка-ряба. Постояв на пороге, другая, она вернулась в дом. Дольше скрываться в листве не было смысла, я устремился за ней. Я переходил из комнаты в комнату, надеясь случайно наткнуться на нее, но ее не было. Доски пола скрипели и прогибались. Я взывал: «Клара! Клара!» Обошел весь дом, обшарил все углы. Пусто. Но я не мог отделаться от мысли, что она где-то рядом и, если бы знала, что я ищу ее, вышла бы мне навстречу, пусть только для того, чтобы выставить меня вон («У меня теперь другая жизнь» и т. п.). Я присел на какой-то ящик, не зная, как выпутаться из ситуации, в которую себя загнал. В дверном проеме зеленел сад. У плинтуса валялись бутылки. Как здесь можно жить? Время в этом доме никогда не сдвинется с мертвой точки. Любовь, страх, вера, подозрительность, печаль пройдут стороной. На подоконнике пустая птичья клетка с алой ленточкой на защелке. Я развязал мешок, и на пол покатились яблоки. По краю стола прикреплены две свечи, одна высокая, другая почти огарок (та, что ближе к окну). Тень решеткой пересекала стену. Проходя, я случайно задел стопку книг, одна упала, раскрывшись.
Как опишу свое возвращение? Я не стану его описывать. В нем не было ничего оригинального, хотя, по злой иронии, каждый мой шаг, обращенный вспять, запечатлелся в моей памяти как отдельное происшествие. Клара сидела в автомобиле. Как будто чем-то обижена. Когда я сел рядом, она ничего не сказала, нажала на педаль, и мы поехали.
21
Ее отец был, как обычно, сух, холоден, любезен и вел себя так, как будто не он разбудил нас посреди ночи требовательным звонком, а мы напросились к нему, чтобы вывалить к его ногам пронесенный под полой ворох жалоб, просьб и воплей о помощи. Когда я посетовал на проверку, которой нас подвергли, прежде чем пустить в его апартаменты: заставили заполнить длинную анкету, сняли отпечатки пальцев, подвергли унизительному обыску — Иван Карлович только пожал плечами.
«Надеюсь, ничего подозрительного не нашли? — спросил он шутливым тоном. — Знали бы вы, сколько мне стоит охрана! Она съедает все, что мне удается заработать. Но что бы я был без нее? Труп в расписном саркофаге. Деньги — моя слабость. Чем их больше, тем я беспомощнее. Но я не жалуюсь. Это именно то, чего я хотел, к чему стремился: владеть своим бессилием и распоряжаться своим безвластием. Капитуляция капитала».
«Папа, не возводи на себя напраслину!»
«Что делать, детка, я и есть эта самая напраслина».
Мы прошли в гостиную.
«При случае нагряну к вам, погляжу, как вы устроились», — сказал он, резким жестом направляя нас к сервированному столу и, конечно же, подразумевая, что нет такой силы, которая заставила бы его ступить на порог нашего клоповника.
«Мы всегда рады незваным гостям», — сказал я, тыкая вилкой в блин какого-то невозможно оранжевого цвета.
Иван Карлович рассмеялся.
«Довольны новым домом?»
«Я довольна», — сказала Клара, посмотрев на меня с вызовом.
«Завидую вам — жить открытым домом, жаль, не могу позволить себе такой роскоши».
Ели молча. Мой взгляд то и дело возвращался на пустующее место, место младшей сестры Клары — Лары, в былые времена своими капризами и озорными выходками скрашивавшей унылый ритуал. Но с тех пор, как произошло то, что произошло и, увы, продолжает поныне происходить со скорбной периодичностью, даже имя ее стало здесь под запретом. Именно ее незримому присутствию приписываю я то, что мой взгляд делался все более отсутствующим.