24
Настал, разумеется, день, когда комедианты исчезли всей гурьбой, точно выметенные ветром, и я знал, что они не вернутся. Им больше нечего у нас делать. Они сыграли, они исполнили все, что могли, исчерпали репертуар и рассеялись, как подобает подлинным артистам (значит, были подлинные? А я-то спорил с женой, доказывал, что притворяются). Exeunt. Исчезли без следа, не оставив ни воскового яблока, ни картонного меча, ни сказанной в сторону реплики. Я переживал. Клара, как ни странно, была равнодушна.
«Не вечно же им тут болтаться! Поиграли и хватит. Не знаю, как ты, а я сыта по горло репетициями и прогонами».
Она была, как всегда, права. Несмотря на переживания, вызванные скорее несостоявшимися надеждами, чем утраченными иллюзиями, я вынужден был признать, что так же как и она, пресытился. Их было слишком много. Слишком тонкие, слишком толстые, веселые, грустные, юные, дряхлые, ходульные и искренние. Хватаешь одного, другой проскальзывает сквозь пальцы.
И все же за время их пребывания случилось несколько событий, в сущности банальных, но которым, верю, не суждено сгинуть в анналах тьмы и безмолвия. В ковыляющей на котурнах толпе затерялась одна актрисуля, из тех, которых держат про запас, на случай, если прима накануне премьеры выпьет лишнего и свернет себе шею, упав с балкона, они знают все пьесы наизусть, но никогда не выступают, смиренно дожидаясь своего часа, чтобы прославиться за одну ночь. Имя подходящее — Ангелина. Довольно милая девушка с заплаканными глазами и вздернутым носиком. Она спала в кухне на матрасе, завернувшись в какое-то тряпье. Слишком податлива и беззащитна, чтобы в нее влюбиться. Она сморкалась в салфетки и бросала их на пол, как искусственные цветы. Много курила, кашляла. Но была в ней врожденная грация, привкус древних святынь. Я запретил себе приближаться к ней ближе, чем на пять шагов. Ангелина любила раскачиваться на качелях, взметая юбку. Кто-то придумал ей прозвище — неваляшка. За ней подсматривали. Подойти и взять в оборот — нет, ни за что, а подглядеть — это мы всегда пожалуйста, хлебом не корми.
Не избалованная ролями, бродя по дому, пока другие репетировали, она влюбилась в портрет… Портрет скромно висел в темном коридоре на втором этаже, замечательный неопределенностью замысла. Художник как будто хотел изобразить типического юношу — румянец во всю щеку, легкий пушок на подбородке, небрежная россыпь локонов, но по ходу работы в картину закрадывалось все больше индивидуальных черт, разрушая идеальный образ. Или же он рисовал конкретного юношу, с ранней залысиной, мешками под глазами, прыщами на шее, но постепенно на холсте стали проявляться типические черты, стирая подлинное лицо. Ангелина могла часами стоять перед портретом, сжав руки за спиной, точно удерживая себя от желания дотянуться, дотронуться. Она стояла неподвижно, переминаясь, поднимаясь на носках, втягивая живот, шумно дыша, но впившиеся глаза оставались неподвижны. Я любил наблюдать за ней в эти бесконечные минуты. Какая преданность искусству! Какое проникновение! В ужасе распахнутые глаза, чуть заметное волнение груди и пальцы, пальцы, рвущие друг друга. Не берусь сказать, чем бы кончилась эта страсть, могу допустить, что девушке удалось бы в конце концов стать плоской, обрамленной, такие случаи историей нравов зафиксированы, но вмешались Зло, Грубость и Пошлость. Рука насмешника намалевала на лице юноши ухарские усы, растрепанную козлиную бородку и волчьи клыки. Увидев обезображенный портрет, Ангелина обмерла, не веря глазам, а придя в себя, смочила слезами платок и бросилась стирать с возлюбленного гадкую мазню. Увы. Картина была старая, красочный слой не выдержал и осыпался к ее ногам горсткой пестрой пыли. Она не упала в обморок, но с проворством отчаяния собрала крупицы краски в ладонь и, зажав в кулачке, убежала. Не знаю, не хочу знать, что она сделала с прахом портрета (Зло, Грубость и Пошлость говорят: съела), но с тех пор она преобразилась. В ней не было ничего, в ней было все. Теперь в руках у нее часто оказывалась гитара, и, сгорбившись, она перебирала струны, сидя за столом, постукивала вилкой о край тарелки, проходя мимо рояля, пробегала пальцами по клавишам, брала в кухне пустую бутылку и высвистывала на горлышке. По ночам она блуждала по дому сомнамбулой. Хотел бы я взглянуть на того, кто попытался бы ее урезонить! Она достигла высот, где все сходит с рук. Даже портрет сошел с ее рук, как краска, как наваждение. Часто думал я, что было бы, сделаем такое допущение, если б в один прекрасный день к нам в дом вошел юноша, с которого был списан портрет… Как бы она повела себя, она, переварившая его недовоплощенный лик? Узнала бы его? Скорее всего, да, узнала бы. Но при одном условии. Если бы наш юноша приклеил усы, бороду и вставил бутафорские клыки, которые нынче можно купить в любой колониальной лавке.
25
Я бы ни за что не признался, что подстерегаю ее здесь, ночью, в темном коридоре. Это было недостойно меня, недостойно дома. Она шла, закрыв глаза, и я поспешил пристроиться следом. Шла медленно, ступая плоско босой ступней, руки свисали по бокам. Короткая ночная рубашка мило задралась, дразня полнолунием. Мое сердце остановилось, дыхание пресеклось. Меня губит то, что происходит по ту сторону моей жизни, недоступное моему пониманию. Прошла через весь дом длинным зигзагом и вышла во двор. Я влекся за нею, как шлейф, по песчаной дорожке аллеи, по траве густозвонных лугов. Вступили мы в лес. Никогда не думал, что ночью в лесу такое столпотворенье. Влюбленные, развесив одежду по веткам, месили потное тесто со вздохом и всхлипом. Суровые личности в цивильных костюмах сосредоточенно бродили, шаря фонариками. Дамы в пышных, отороченных кружевом платьях продирались сквозь ельник. На полянах вокруг костров веселились, швыряя бутылки в огонь. Охотник одиноко притаился в овражке, покуривая… Попадались знакомые лица, Шершеневич, Лаврецкий, приходилось раскланиваться, стараясь в то же время не упустить босоногую сомнамбулу. Скользя на пятках, спустилась она по крутому склону к реке, перепачкав ладони. Здесь ее ждал некто. Высокий, тощий, с маленькой птичьей головкой. Я узнал его… Мы уже виделись где-то, когда-то…
«Принесла?» — строгий клекот.
Кивнула и, привстав на цыпочки, шепнула.
Он клюнул ее в губы, освобождая от чар, и исчез в темноте. Оставшись одна, она некоторое время ходила по берегу, зябко обнимая плечи, кинула камешек в воду, ушедший беззвучно на дно… Затем понуро взобралась на косогор и побрела назад, устало заплетая ногами.
«Что можно вынести из нашего дома?» — спросил я себя, и вопрос пришелся мне впору. Неужто только слова?.. Или все ценное уже разобрали, кто сколько смог унести, остались лишь шепоты, шорохи, стоны?..
Почему во все времена водить знакомство с актером льстит самолюбию? А верх мечтаний — иметь свой театр, разумеется, не для того, чтобы глазеть на сцену, внимая рифмованным сантиментам, а чтобы собственноручно поднимать и опускать занавес. Маски. Роли, амплуа. Вспомните Гамлета с его труппой трупов. Актер — непременный гость на свадьбах, на похоронах. От него не ждут заученных реплик, тирад. Он может промолчать весь вечер, закусывая икоркой рябиновку. Достаточно уже того, что за столом сидит настоящий актер, и чем скромнее, невзрачнее будет он себя вести, тем сильнее эффект. Эффект присутствия. И при том, что всякий знает: актер — это пустое место, отсутствие, ничто.
Ссохшийся, сморщенный старичок, из всех сыгранных ролей оставивший себе роль скептика-энциклопедиста в парике и камзоле. Молчаливый сонный Вольтер. Когда к нему обращались, он начинал сопеть, кряхтеть, вертеть мизинцем в ухе, точно приводя в завод ветхий механизм, после чего испускал со свистом и скрежетом какой-нибудь пикантный анекдот и вновь засыпал. Жил он в доме престарелых, расположенном в сосновой роще. Как-то он захворал, мы с Кларой решили его навестить. Входим. Опрятная келейка, кровать, столик у окна, сухой букетик в стакане. Старик явно нас не узнает, жмется в угол, смотрит на нас в ужасе, стыдясь своего ужаса. Небритый, серая бороденка. Я заговорил, он — молчит. На вопросы что-то бормочет… Мы принесли ему гостинцы — бананы, шоколад. Он не притронулся. Взял, обнюхал и положил на стол. Когда Клара, очистив, предложила апельсин, замахал руками: «Я не голоден, нас здесь хорошо кормят!» Вид из окна: сосны. Я рассказал пару анекдотов, он услужливо хихикал. Книги на столе — сборник стихов для чтеца-декламатора, пьесы Вебстера. Бинокль на подоконнике…