Наутро, бродя по спящему дому в поисках ружья, вдруг отчетливо осознаю, что в мире не осталось ничего из того, что я ценил и чем довольствовался, ничего, что стоило бы хранить, прятать, тратить потихоньку, и самое плохое, я не знаю, что делать с этим открытием, оно сошло не ко времени, я не готов к такому развитию событий, меня мутит, выворачивает. Не найдя ружья, я возвращаюсь к Кларе, которая, как обычно, когда я возвращаюсь после безуспешных поисков, просыпается, открывает глаза, чтобы насладиться в полной мере моим поражением. «Что ты бродишь? — спрашивает она, сверяясь с часами. — Еще все спят». Виновато залезаю под одеяло. Надеюсь забыть о своем открытии. И в самом деле, провалившись в сон и выкарабкавшись за полдень, когда весь дом уже на ногах, шумит, хлопочет, я могу с уверенностью утверждать, что мои тайники не оскудели, есть еще чем поживиться, да хоть вот этим незнакомым душком, оставшимся на соседней подушке взамен жены.
Мой дом еще не стал моим домом. Это все еще чужой дом, перешедший в мою собственность, данный мне в ощущениях. Обречен на каждом шагу с ним бороться, ублажать его, задабривать. Каждый шаг по его бутафорским анфиладам требует осмотрительности, а порой и известного коварства. И все же, несмотря на еще недоступные мне покои и галереи, я постепенно вхожу во владение, налагая свою тень на выцветшие обои, протирая натянутый шелк, раздвигая пыльные гардины, переставляя шкафы и диваны. Конечно, следует быть готовым к тому, что, как бы рьяно я ни осваивал дом, мне не прощупать его до конца, всегда останется какой-нибудь закатившийся под комод пузырек с выдохшимся эликсиром или забившаяся в щель голубая бусинка, неведомая мне, какой-нибудь бесенок, притаившийся на антресолях, это только естественно. Быть в доме хозяином не значит входить во все мелочи, напротив, власть, как говорит мой тесть, предполагает неведение, незнание, самоустранение.
38
Следователь не заставил себя ждать. Помня о прошлом его визите, наделавшем шума, я не пригласил его в дом. Мы прохаживались по дорожкам парка. Мерцал песок. Садовник в большой соломенной шляпе подстригал кусты.
Следователь чувствовал себя неловко, вобрал голову в плечи, озирался, неодобрительно поглядывая на белые статуи, прячущиеся в листве.
«Прямо Версаль какой-то! У вас хорошие жилищные условия, как я погляжу…»
«Ничего не дается даром».
Он улыбнулся так, будто знал обо мне больше, чем я сам:
«Есть где развернуться. А чем вы занимаетесь?»
«Начиняю бумагу знаками и препинаниями».
«Понятно. Но к делу. Вот что меня, как профессионала, смущает. Все доказательства преступления налицо — пулевое отверстие в лобовом стекле, сиденье испачкано кровью, даже клочок волос нашли, но главного — трупа — нет…»
«Истории известны случаи, когда смерть забирала всего человека целиком».
«Случаи?» — рассеянно пробормотал он.
«Кого-нибудь подозреваете?»
«Вас».
Я засмеялся, не слишком убедительно. Убеждать кого бы то ни было в своей невинности — не моя стихия, это все, что я мог сказать в оправдание, но оправдываться — последнее дело, особенно, когда оправдаться нечем. Он с видимым интересом следил за конвульсиями моего лица, как будто это было не лицо, а чистосердечное признание, написанное дрожащей рукой и скрепленное подписью наискосок. Он не догадывался, что лицо мое является действительно моим только тогда, когда на нем отсутствует выражение. Он был как командировочный, готовый вскочить в отходящий поезд, не справившись с расписанием. Его глаза беспокойно дрожали, он боялся упустить шанс и, разумеется, уже предчувствовал, что шанс упущен. Я не смеялся, я был невозмутим и неприступен. Он же не хотел верить в свой проигрыш и продолжал всматриваться, ища хоть какую-нибудь зацепку, но противостояла ему пустота. Стыдливо втянул голову в плечи, ссутулился и как будто уменьшился в размере. Споткнулся и, если б я не успел его подхватить, упал бы. Какой легкий, невесомый, точно съеденный изнутри! Но падение, хотя и предотвращенное моей рукой, придало ему сил, возвысило надо мной. Превосходящая слабость противника.
Он достал из кармашка темные очки и нацепил на маленький, не приспособленный для очков нос. На меня обрушились имена, адреса, даты. Рот изобилия. Холодный казенный душ. Я попытался подключить воображение, но оно отказалось идти на помощь в трудную минуту. И вместо кувыркающихся фигурок я видел вспаханное поле, деревеньку, серенький погост, поставляющий в плоские хаты призрачных жителей. О чем это я? Опять ни о чем. При мне слишком много лишних лиц, незанятых строений.
«Как узнали?»
«Навели справки. У нас информаторы во всех слоях и прослойках. Истину выведать не сложно, было бы желание. Истина лежит на поверхности, она вопиет, как камень. Закат разорван в мелкие клочья. Будущего нет (посему истина всегда уже на подхвате). Вы успеваете следить за ходом моей мысли?»
«За ее похождениями…» — съязвил я.
«Вы не хотите мне что-нибудь сказать?» — спросил он. Не знаю, на что он рассчитывал. На покаяние? Ха-ха. На отпирательство? Хи-хи.
«Страх, любовь, одиночество, деньги, тело, фальшь, образы, представления, желание, смерть, отдых, будущее, вечность бессмертия, время, боль, страдание, непонимание, отчаяние, вера, покой, заговоры, общество, слова, перевоплощения, блаженство, боги, лабиринты, дома, квартиры, комнаты, закон, преступления, старость, природа, космос, половые отношения, растения, животные, еда — вот, приблизительно, о чем мне бы хотелось с вами поговорить».
Он сплюнул, посмотрел на часы и поспешил ретироваться.
Я нашел Клару встревоженной, в расстегнутом халате, непричесанной.
«Надо торопиться, пока сыщики не пронюхали, где жил убитый, не изучили его бумаги и не восстановили картину приписанного нам преступления. Едем немедля, обыщем альков Артура, уничтожим все, что может нас скомпрометировать. Одной боязно и неприятно. Мне все равно, что обо мне будут говорить, но отец, ты знаешь, какой он щепетильный…»
Согласен, едем.
39
Приступая к описанию жилища Артура, понимаю, какую непосильную взваливаю на себя задачу. Мало того, что я субъективен, можно сказать неравнодушен к предмету описания, я еще и настаиваю на своем праве подвергать опытные данные экзекуции. Пусть эта квартира окажется вся, от пола до потолка, моим наваждением, я не стану вносить в нее никаких исправлений, корректировать в сторону приемлемой достоверности. Трясутся руки и слипаются глаза, я невменяем в высшем значении этого слова. Узор на обоях. Стулья. Кровать… Квартира, я сжимаю ее в кулаке, чтобы выдавить каплю кислоты в спитой чай. В тяжелом, затхлом, пропущенном через сотни дешевых папирос, через как минимум пару возбужденных тел воздухе ползала, кольчато пульсируя, головная боль. Ага, вот и рассыпанные таблетки, порошки, баночки с мазями, бинты, вата… Пока Клара рылась в наваленных на столе бумагах, я попытался открыть окно, но какое там! Заколочено толстыми ржавыми гвоздями, похожими на окаменевших червей. Стекло в разводах маслянистой копоти. Отступив, я занялся шкафом, сбросил с проволочных вешалок черный дождевик, какой-то белый балахон, кисейное платье. Среди хлама попалась пухлая книжечка, судя по датам — дневник. Убедившись, что Клара не видит, я ловко переправил ее в нагрудный карман, полистать на досуге.