42
Клара будит меня средь ночи. Не сразу понимаю, где я и что я, а когда понимаю, уже поздно, путь назад завален лавиной, зябко, неуютно. Первым на помощь приходит обоняние, поспевает зрение, слух приплетается последним, вложив Кларе в раскрытый рот слова. Надо встать и куда-то идти. Встал и пошел. Дом спал, похрапывал. Кое-где горела непогашенная лампа. Клара в ночной сорочке, которая ей узка, шла за мной. В бильярдной низенький брюхастый человечек сдирал со стены обои, падающие к его ногам грязными свитками.
«Кто это?»
«Не узнаешь? Артур».
«Хочешь сказать — призрак Артура?»
Клара молчала, только липче сжала мою ладонь. Я чувствовал, что ее трясет. Бледное, точно присыпанное пудрой лицо, розовый блеск глаз, длинные взлохмаченные кудри, издающие затхлый запах, — все это резко контрастировало с цивильным, даже как-то слишком банальным костюмом. Красная ленточка, приколотая к левому лацкану, по-видимому, отмечала место, куда угодила пуля. Содрав обои, призрак принялся бить молотком по стене.
«Надо его остановить, прогнать!» — сказал я, не двигаясь с места.
«Нет, пожалуйста… Он пробивает путь, он работает на нас».
Не могла оторвать глаз.
«Несчастный!»
«Да, не повезло, — как бы нехотя согласилась Клара и с раздражением добавила: — Сам виноват. Пошли, чего стоять».
Она прикрыла дверь. Мы вернулись в спальню, легли параллельно. Еще долго слышалось отдаленное постукивание, потом я уснул.
43
На следующий день я вспомнил про дневник Артура, который нашел при обыске его квартиры. Ничего примечательного на первый взгляд. Наброски рассказов, рифмы для ненаписанных стихов, заметки, выписки, заглушаемые жалобами на притеснения со стороны «владычицы», мешающей развернуться вдохновению, отчеты о единоборстве с подаренным ею автомобилем, изводящим неопытного седока кознями кишечного тракта и желез внутренней секреции (был склонен приписывать машине анатомию), рецепты рулетов и кулебяк. Среди прочих литературных отходов, мое внимание привлекла заготовка сказки, симптоматичной, но бесперспективной:
В замке комната, в которую молодая жена не должна входить под страхом расторжения брака. Чудовище в цепях, просит пить. Сжалившись, она приносит стакан воды. Чудовище сбрасывает цепи и улетает. «Что ты наделала! Что там было?» Она молчит. Муж уходит от нее. Через несколько дней в замок является путник, странный юноша. Ему удается легко соблазнить брошенную женщину. Между тем муж достиг города, поселился в гостинице возле торговой площади, ходит, всматривается в лица, прислушивается к разговорам, ночью заглядывает в окна. Во время одного из ночных блужданий он видит женщину со спины, влюбляется в нее. Лаура отвергает его ухаживания, без кокетства, но и без неприязни. Он не теряет надежды. Она приглашает его в свой дворец, после роскошного обеда ведет вниз — под землей камеры, в которых томятся юноши. Одна из них пуста. «Это для меня», — понимает он. Между тем жена, наскучив жизнью в замке, приезжает со своим новым кавалером в город. Сходится с Лаурой…
Еще загадочная запись, над которой пусть другие ломают голову:
R&N XXX. Любовник с лестницей крадется по коридору, прикладывая ухо к дверям. Прячась под кроватью, натыкается на ночной горшок. Муж подсчитывает доход от проданного картофеля, играет на бильярде. День взаперти, все мысли сосредоточились на ключе, который она носит на поясе. Голодный любовник жадно поедает бутерброды с сыром и вареной колбасой, запивая остывшим кофе. Он не может себе простить, что не узнал ее по запаху. Она раздевается, чтобы набросить платье на шляпу любовника, и муж, увидев подтянутые корсетом прелести, не в силах стерпеть своего сюжетообразующего воздержания… Вор в доме. Выстрел не настиг пострела. В предрассветных сумерках визг собаки, раненной в лапу. Он обедает в придорожном трактире после удачно провернутого совокупления, с трудом представляя, как она сможет выкрутиться…
Из всего дневника меня тронуло лишь стихотворение, нацарапанное на последней странице:
Даже не верилось, что фальшивый затворник мог сочинить такие проникновенные, искренние строки. Тайна чужого слова… Тропа заводит в глушь, вобравшую запах прели, трухлявые пни, паутину сырого тумана и хруст валежника под копытом единорога. Перчатка мечется в ногах спешащей толпы. Лекарство, действие которого на ослабленный снами организм непредсказуемо. Как ухватить, вытянуть? Сколько ни думай, ни правь, сколько ни ходи из угла в угол, написанное не просветит, скорее придавит, как камень, как монумент. Всматриваюсь в ночного гостя и не признаю: голос знакомый, а лицо чужое. Отступаю, запирая двери, забиваюсь в кладовую, среди мешков с мукой, и слышу, как приближаются шаги, вижу, как безропотно отмыкаются замки, сдвигаются засовы, и одна надежда, что будильник не прозевает…
44
Злокозненный труженик, я наклеивал на конверт марку, когда Лиза робко вошла, остановилась, инерционно покачивая бедрами. Посвистывал в узких местах нейлон. Лиза умеет быть некстати беспощадной.
«Чего тебе?» — спросил я грубо.
«Этот ваш призрак…» — сделав ударение на последнем слоге, она замялась, оправляя не первой свежести фартук.
«Ну же, говори, что там еще случилось?»
«Он в кухне…»
Мне стало досадно, что Лиза знает. Эх, Клара, неужто нельзя было сохранить в тайне нашу общую тайну? Скоро неуемный призрак станет достоянием всего дома! Предвижу момент, когда знакомые при встрече будут участливо расспрашивать меня о самочувствии Артура.
«Хорошо, останься здесь, я пойду посмотрю».
Не хватает свидетелей!
Артур сидел за кухонным столом и мелкими затяжками посасывал папироску. Перед ним стояли тарелка с пельменями и бутылка водки. Вид благодушный, в отличие от прошлых появлений: щеки лоснились румянцем, волосы зачесаны назад и связаны в косицу. Некоторое время я стоял, разглядывая его с оторопью и брезгливостью. Не обращая на меня внимания, он наполнил рюмку, опустошил, запрокинув голову, после чего хлестко вытер губы рукой. Нов эту минуту меня более всего мучило не наглое самоуправство призрака, а то, что наша с Кларой интимная напасть получила огласку. До сих пор я считал призрак Артура нашей с Кларой сокровенной собственностью, тем неведомым постороннему взгляду Образом («Станция Дно»), который образуется из трения четы своеродных органов. Меня угнетало, что в обозримом будущем призрак станет чем-то вроде местной достопримечательности, его затискают, заболтают. Из томящего знака, из угрызения совести превратится он в послушную вещь домашнего обихода, заросший накипью чайник, из которого всяк волен наполнить свою чашку кипяточком, утратит подобие тайны, станет еще одним приживальщиком, говорящим фразами, почерпнутыми из популярных брошюр. Я понял, что у меня последний шанс попользоваться его межеумочной природой, выпытать истину.
«Что там?» — рявкнул я без церемоний.
«Ничего, никого», — ответил он равнодушно, не глядя на меня, попыхивая серым дымком.
«А как же ты?»
«Я не там, я здесь».
«Но откуда, в таком случае, ты приходишь?»
«Из маленькой комнаты в конце коридора на втором этаже».