«Она заперта на ключ».
«Я и есть ключ».
Он тяжело поднялся, втоптал окурок в пол и ушел через заднюю дверь.
Знающие люди утверждают, что пятна на стенах — прообразы будущего, плоского и раскрашенного от руки. Вертикаль взыскательного взгляда. Идеальный творческий акт — самооскопление. И дом здесь ни при чем, дом — только повод. Поверхность, сложенная так, чтобы удовлетворять выбившемуся из сил, пришедшему в упадок. Искус быть здесь на месте. Вы только посмотрите, как полыхает дерево за окном. Я задернул штору, зажег лампу, взял книгу, конечно Гонкуров, и уселся в кресло. Но зазвонил телефон. Поднесенная к уху миниатюрная Клара сказала, что задержится, не ждать. Голос звучал замогильно.
«Что случилось?»
«Ничего, ничего не случилось, в этом вся беда».
Повесив трубку, я несколько раз прошелся по комнате, подбирая слова: «пруд пруди», «задом наперед», «вокруг да около». Я решил воспользоваться ее отсутствием и войти в комнату, которую при ней посетить не решался. Приказал взломать дверь. Степан долго возился со стамесками и отмычками. Обычная обстановка — диван, шкаф, картинка на стене, обои цвета «кака дофина». Мертвая мышь на подоконнике. Пустая клетка с рассыпанными на дне зернами. Я пробыл в комнате недолго, буквально несколько минут, но этого оказалось достаточно, чтобы сполна испытать ужас, отвращение, возбуждение, тоску, стыд, отчаяние. Как будто побывал в храме бога, которому приносят в жертву непорочных девиц. Признаться, странное чувство. В следующий раз, когда я вновь наткнулся на призрак Артура — он чистил зубы в ванной, — я сказал с неожиданной для себя обидой в голосе:
«Там никого не было».
«Но я же сказал, что там никого нет», — ответил он, не оборачиваясь.
«Но откуда-то ты приходишь», — упрямо повторил я.
«Вопрос не откуда, а куда я прихожу. Я там, где меня нет».
Призраки не отвечают на поставленные вопросы, они увиливают в прямом и переносном смысле, как будто их цель — довести до умоисступления, до беспомощного лепета, ибо лепет — их язык. Их не поймать на слове, не вывести на чистую воду.
45
Я решил, что должен непременно показать взломанную комнату Кларе, хотя и подозревал, что она уже не однажды захаживала туда без моего ведома. Уж не она ли держит его там взаперти? С нее станется. Войдя, Клара села на диван, закинув облаченную в туфельку ногу, улыбаясь.
«Ты что-то задумал?»
Я подошел к шкафу и распахнул дверцы.
«Вот, примерь».
Снял с вешалки длинное серое платье. Оно застегивалось сзади на множество маленьких пуговок. Клара в нем была похожа на тень. Примерка не удалась. Я вышел в сад, размышляя. На скамейке косо сидела девочка с корзиной грибов, вероятно поганок. Я прошел мимо, не обратив внимания на ее запыленные сандалии и заплаканные глаза. В голове рождался план, план по преодолению иллюзии. Начать с себя. Если дом не хочет быть домом, тем хуже для дома. Я как-нибудь устроюсь. Вырою яму, сплету навес. Призову богов в свидетели. Мои пенаты и лары Клары на моей стороне, богобоязненности мне не занимать. Когда надо, я преображаюсь, очевидцев хоть отбавляй.
«Где Клара?» — спросил я, вернувшись в дом, у Степана, слоняющегося с мухобойкой в руке.
Он пожал плечами, глупо ухмыльнувшись. Я прошелся по комнатам, ее нигде не было. Может, прилегла? Заглянул в спальню — никого. Или в ванной отмокает? Нет.
В комнате, где я ее оставил, тоже нет. Серое платье небрежно брошено на стул. Я аккуратно повесил его обратно в шкаф, до лучших времен. Картина на стене изображала… Просто невероятно! Вот так проходят дни, недели. Хорошо хоть годы, эти тихие лихолетья, сделаны иначе, с большей выдумкой и тщательно проработаны в деталях. Я обнаружил Клару в саду, — сказала, что повсюду меня ищет, спросила, где я пропадал, но по голосу я понял, что моя «пропажа» ее не слишком взволновала, как будто в порядке вещей терять мужа средь бела дня.
«Я спрашивала у всех, у Степана, у Лизы, у Веретенникова, никто тебя не видел. Я искала тебя сказать, что нашла в библиотеке картонную коробку, вроде как из-под обуви…»
«Что еще за коробка, о чем ты говоришь?»
«Это он сделал!»
«Почему ты так решила?»
«Я уверена».
«И что внутри?»
«Это-то самое страшное. Ничего».
«Выбрось и все».
Но выяснилось, что так просто не отвертеться. Каждый день приносил новую коробку. Все они были совершенно одинаковые, точно сошедшие с конвейера. Негласно нас заразило соревнование, кто первый обнаружит. Мы словно надеялись, что в одной из испытывающих наше терпение коробок окажется в конце концов хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь дрянь, хоть какая-нибудь подлость… Я ждал писем, посланий, но то ли письма оттуда идут так медленно, что истлевают в пути, то ли они там разучились писать.
Клара сидела на краю кровати. Я устало опустился на стул, глядя на ее зябко поджатые, босые ноги. Она рассказала — в детстве было видение: вся ее последующая жизнь — лоскутками, знаками. Все, почти все произошло так, как она тогда увидела, прозрела. Не может ничего изменить в своей впрок увиденной жизни, потому что только после того, как событие произошло, она понимает, что оно ей было обещано. Но последний фрагмент сна, видения, называй как хочешь она запомнила лучше других: сидит в большой комнате, на краю кровати и говорит с каким-то человеком, присевшим на стул и не сводящим глаз с ее голых ног (эта деталь особенно врезалась ей в память, как что-то неотвязно-кошмарное), и в то же время она видит, как приоткрывается дверь за спиной сидящего и входит человек, держа в руке ружье.
«Хочу предупредить своего собеседника о грозящей ему опасности, но не могу сменить тему разговора, как пластинка, я должна договорить до конца, понимаешь, мой голос записан, и это не мой голос…»
«Почему ты уверена, что вошедший будет стрелять в меня, а не, допустим, в тебя?» — спросил я.
«Уверена, — улыбка мелькнула на ее посеревшем лице. — Я так хорошо запомнила эту сцену, потому что она была последней. Вернее, ее одну я только и запомнила по-настоящему, она заслонила все предшествующие, я ждала ее, предчувствовала, она стала тайным ключом, с помощь которого я вскрывала сундуки, набитые краденым добром».
Она замолчала, глядя поверх меня с каким-то обреченным смирением.
Я обернулся.
На пороге стоял Артур, держа в левой руке ружье. Он торопливо вскинул его и навел на меня, прищурив глаз…
Выдержав паузу, я сказал:
«Ружье не заряжено».
Послышался щелчок, один, другой…
«Ты знал!» — воскликнула Клара.
47
Кто станет мною, вместо меня, кто он — идущий мне на смену лирический герой? Вот вопрос, которым я страдаю уже третьи сутки. Кто сможет воплотить мои самообманы? Кому даны мое преимущество, мой недостаток? Кем буду жив и беспечален? Но и сам я, постойте, разве не заместитель неведомого мне пройдохи, сложившего с себя полномочия по истечении срока? Чужая мысль — мои потемки, мой полусвет. Я, как всякое я, результат недомыслия. Воображение только подтверждает то, что уже рассудил неуемный рассудок. Слеза сползает по нарумяненной щеке. Розы, как запыхавшиеся дети, не могут напиться. Танец на исходе дня, в сумерках, на поскрипывающих досках, с женщиной, пахнущей цикламеном, у которой волнуется грудь и трепещут сферы. Кто-то входит в комнату. Кто? Если угодно, я всего лишь растительный орнамент. Вы вспоминаете обо мне, когда у вас, мальчиков и девочек, жар, лихорадка, я — мучительное повторение плодоносного завитка, изогнутой цветоножки. Я — отсутствие содержания. Затасканный хронометр. Пустой взгляд постаревшего портрета. Не думаю, что вам, кто бы вы ни были, стоит знакомиться со мной ближе. Несбыточные, единственные, всегда единственные, кого я жалую. Не обессудьте.
Через плечо слагая черепах…
Вот оно! То, что не надо разжевывать, что сходит с пера и медленно, со знанием дела — оперирует. Одышка, ночь, ноги неги наги, рачительные ласки, легкий сон, тяжелое пробуждение, хмурое утро, унылый день с дождем в приданое. Мне обещали жизнь, а что я получил? Песочные часы, в которые забыли насыпать песок. Обещали достаток, волю. Получил собрание вещей, расположенных по алфавиту, назначение которых мне невдомек. Обещали любовь. А получилось намертво. Обещали… Мне много чего обещали! Не жизнь, а какая-то засвеченная фильма: шипит и чертыхается.