— Сними и эти брюки тоже, — сказала я, с удивлением слушая собственный голос.
Зазвонил телефон, но мы не стали снимать трубку. Нам ведь уже не могли звонить ни из больницы, ни из какого-то другого места, которое бы нас интересовало.
— Положи в сумку пижаму и все, что вам может понадобиться. Сегодня мы будем ночевать не дома.
Анхель поднялся со стула. Я подумала, что он наконец-то решил снять с себя эти мешковатые брюки, но нет, он отправился в темный коридор и через некоторое время вернулся со спальными мешками и циновками. Потом, не произнося ни слова, наполнил в кухне три большие бутылки водой. Мы с отцом молча наблюдали за ним.
Мы доехали на автомобиле до опушки леса и заночевали на поляне, под открытым небом. Луна была почти полной. Все тени, казалось, шепчут нам какие-то слова моей мамы, и все животные леса, казалось, тоже шепчут нам какие-то слова моей мамы. Я чувствовала совершенно отчетливо — так, как чувствует тот, кто влюблен, и тот, кто ненавидит, — что мама где-то рядом. Я перестала плакать и позволила окружающему миру окутать меня, позволила унести сквозь бархатную черноту ночи — под бриллиантами звезд — в далекие, неведомые места. Я почти не понимала того, что вижу, но не испытывала страха, потому что бояться — абсолютно бессмысленно. Я чувствовала себя примерно так, как на американских горках: после того, как ты сел в вагонетку и поехал, ты уже не можешь ничего сделать, от тебя уже ничего не зависит. Сопротивляться нет смысла. Возможно, мама хотела сказать мне именно это. Если бы я не сопротивлялась, если бы не шла наперекор тому, что происходит, все было бы проще и понятнее. Мне следовало сесть в вагонетку на американских горках и надеяться на то, что эта вагонетка не соскочит с рельсов.
Я заворочалась в своем спальном мешке — в бок давили какие-то выступающие из земли камни — и попросила у мамы какого-нибудь подтверждения того, что она где-то рядом. Мне подумалось, что я попрошу у нее такого подтверждения только один раз, а затем оставлю ее в покое. Порассматривав немного темные силуэты деревьев и луну, я уснула. Утром меня разбудило солнце — оно светило мне в лицо, причем так сильно, что я даже вспотела. Прямо возле нас прошли, стараясь на нас не наступить, какие-то туристы. Анхель продолжал лежать в своем мешке, закрыв лицо капюшоном и словно пытаясь спрятаться от окружающего мира, а отец уже встал и бродил из стороны в сторону, отхлебывая воду из бутылки.
— А разве здесь вчера не было соснового бора? — спросил он, увидев, что я проснулась.
Я ответила, что и мне тоже показалось, что здесь был сосновый бор.
— Сосновый запах есть, а вот сосен нет, — сказал отец.
Я встала и залезла на большой валун.
— Смотри, сосны есть, но только вон там, чуть подальше.
Сосновый запах становился каким-то влажным: вот-вот должен был начаться дождь.
— Когда мы сюда приехали, я отчетливо видел стволы. Автомобиль не смог доехать до этого места именно потому, что ему мешали деревья. А ты их разве не видела?
— Это был, наверное, мираж. Уже наступила ночь, да и мы были сами не свои.
— Да уж. Не знаю, что мне теперь делать.
Я взяла бутылку и сделала глоток. Вода была прохладной и полной жизненной силы. Мы с отцом не стали будить Анхеля: пусть спит, сколько получится. Когда он спит, то не испытывает страданий.
Отец посмотрел на него взглядом, в котором чувствовалась то ли огромная боль, то ли огромная любовь. Он пребывал в смятении, и это было видно во всех его проявлениях.
— Ну вот и все, мамы с нами больше нет.
— Папа, — сказала я, — мама находится в воздухе, которым мы дышим. Она не может с нами разговаривать, но зато может многое другое.
Отец посмотрел на меня с тем же выражением боли, тоски, любви, с каким только что смотрел на Анхеля. Потом он нахмурил брови в знак того, что уже ничего не поделаешь, что все уже свершилось, что горе на нас уже обрушилось, и сжал мое плечо.
— Меня радует, что ты так думаешь, — сказал он.
Я вряд ли смогла бы объяснить отцу, что хотела сказать мне мама тем, что переместила сосновый бор в сторону. Она, должно быть, использовала для этого всю силу своего духа. Если бы я ему об этом рассказала, он подумал бы, что я чокнулась, а мне не хотелось вызывать у него еще большее беспокойство. Однако меня угнетало и то, что он не может испытать того облегчения, которое испытывала сейчас я, зная, что хотя и не могу ни увидеть маму, ни прикоснуться к ней, я все же могу чувствовать ее и общаться с ней.