Поэтому когда неожиданно появился со своим мотоциклом мой бывший приятель Матео, вынырнул из моей удивительной прежней жизни, тесно связанной с моей — тогда еще живой — мамой, вынырнул, как из облака густой пыли, я была уже совсем не такой, как прежде. Мне уже не нужно было скрывать, что у меня больная мама, я уже ничего не замалчивала, не притворялась, не разыгрывала никаких спектаклей. Все стало абсолютно настоящим.
Я увидела его на мониторе домофона, когда сняла трубку, чтобы ответить на звонок. Сначала я подумала, что это почтальон с заказным письмом или бандеролью. Он стоял, повернувшись чуть-чуть в сторону, и смотрел вниз. На мониторе домофона были видны лишь его взъерошенные волосы.
— Можно мне зайти?
Он не сказал, кто он такой: видимо, считал само собой разумеющимся, что я его очень хорошо помню. На часах было десять утра. Он, наверное, также считал само собой разумеющимся, что я не встаю по утрам рано. Я только что занималась тем, что пила кофе, застилала постели и думала о заказах, которые мне надлежало выполнить, и о предстоящей встрече с Лаурой. Я думала об этом, чтобы не думать о маме. Иногда мне начинало казаться, что она все еще лежит в больнице, мне не верилось, что ее больше нет, и Анна посоветовала мне сходить на прием к доктору Монтальво. Я сказала ей, что, возможно, схожу, а сама при этом мысленно представляла себе, как она лежит на подушках, расшитых национальными узорами, в комнате Греты. Точно так же, как я когда-то нашла в сарае Анхеля, я теперь должна была найти Лауру. Хотя никто и не возлагал на меня такой обязанности, даже мама, — судьба сама сунула мне под нос тот злополучный портфель из крокодиловой кожи и фотографию некой девочки, и теперь я уже не могла повернуть назад, не могла оставить все так, как есть.
— Заходи, если хочешь, — сказала я.
Я выглядела просто ужасно в толстом свитере, натянутом поверх пижамы. Отопление еще не включили, и я сейчас проветривала дом так, как это делала мама: она иногда проветривала его с раннего утра до полудня. Белые цветы, которые мне когда-то подарил учитель философии в качестве компенсации за не очень, мягко говоря, хорошо проведенное с ним время, стояли в вазе в центре стола из красного дерева уже полностью засохшие и сморщившиеся, и с них время от времени падал очередной лепесток. Я не стала расчесываться, вообще не стала приводить себя в порядок. Мое мировоззрение изменилось.
Матео же, наоборот, по-прежнему выглядел «на все сто», без каких-либо огрехов. Взъерошенные волосы, неизменная легкая небритость, плащ, доставшийся ему от отца, брюки-дудочки, очень серьезное выражение лица — все это ему очень и очень шло. Я не приняла душ, поэтому, когда он меня целовал, от меня, наверное, не очень хорошо пахло. Он уткнулся носом в мои распущенные волосы, и я почувствовала, что он вдыхает мой запах. Меня разозлило, что он прижался ко мне, не спрашивая разрешения, причем тогда, когда пахло от меня не очень хорошо.
— Хочешь кофе? — спросила я, заводя его в кухню.
Я понимала, что обстановка там не самая уютная в мире. На полу валялась куча грязного белья, которое я как раз собиралась запихнуть в стиральную машину, в раковине стояли грязные тарелки и сковородка, а на рабочем кухонном столе — немытые стаканы.
— Я не знал, застану ли тебя дома.
— Если кто-то и любит вставать с утра пораньше, то не я.
Матео еле заметно улыбнулся. Он никогда не улыбался широко, потому что иначе утратил бы свойственный ему таинственный вид и превратился бы в обычного добродушного и веселого парня — такого, каких много.
Я взяла из шкафа первую попавшуюся чашку — не стала выбирать покрасивее — и, налив в нее кофе из кофейника и молоко из стоявшего в холодильнике пакета, поставила чашку в микроволновку. Потом я указала Матео на стул, но он предпочел сесть на табурет. Он все еще не снял свой плащ. Я надела резиновые перчатки и принялась мыть сковородку.
Когда кофе нагрелся и я его достала, Матео взял чашку обеими руками и стал дуть на кофе, потому что он показался ему слишком горячим. Потом он начал отхлебывать его из чашки, глядя то на меня, то на виднеющиеся за окном деревья.