Вероника ни о чем меня не спросила. Она, включив музыку, что-то мурлыкала себе под нос. Она сказала, чтобы я приправила салат так, как мне самой хочется. Потом она поставила в холодильник несколько банок пива и нарезала буханку хлеба ломтиками. Окинув взглядом хлеб и пиво, она сказала, что мне не нужно пытаться отучиться от своих привычек и предпочтений.
— Ешь то, что тебе нравится, — сказала она. — Мы вообще-то немного примитивные.
Их и меня разделяли миллионы километров жизни. Хотя у нас, возможно, были одинаковые гены, наши вкусы и наше прошлое были разными.
— Через некоторое время после того, как ты убежала из дому, они все — все те, которых я знаю, — поехали тебя искать, — сказала Вероника.
Мне очень хотелось бы узнать, вернулись ли они уже домой и что сейчас делает Лили. Представить себе, что сейчас делает мама — наверное, правильнее было бы называть ее Гретой, — было намного проще: она, видимо, сейчас зажигает свечи в своих «владениях», чтобы прилечь на подушки и расслабиться. А может, расслабляется с Ларри. Грета жила сегодняшним днем и никогда не планировала далеко наперед — кроме тех случаев, когда собиралась поехать в Таиланд.
— Не знаю, все ли у меня в порядке с головой.
Вероника прекратила вытирать стол тряпкой и уставилась на меня.
— Если ты — сумасшедшая, то тогда и я тоже сумасшедшая, и мама, наверное, такой была. Но мы, по крайней мере, не буйные и не представляем ни для кого опасности. Мы не держим никого взаперти и не заставляем глотать таблетки.
— Я не уверена в том, что они по своей воле держали меня взаперти, — сказала я. — Это было требование психиатра.
— Хм! — усмехнулась Вероника. — Чертов психиатр! Я его знаю — доктор Монтальво. Он говорил, что если я буду тебя искать, то не выйду из состояния улитки.
Мне доктор Монтальво тоже говорил что-то насчет состояния улитки, но я об этом умолчала. Меня больше заинтересовало то, что Вероника говорила о своей матери в прошедшем времени. Все свидетельствовало о том, что она уже умерла и что искать меня начала именно она. Я не стала спрашивать об этом Веронику, потому это наверняка было связано с тягостными воспоминаниями.
— Сейчас будем ужинать, — сказала Вероника. — Папа сегодня придет поздно. Пожалуйста, позови Анхеля. Он в комнате, что в конце коридора.
Я почувствовала облегчение, узнав, что не придется встречаться со своим предполагаемым отцом прямо сейчас и, соответственно, не придется прямо сейчас разговаривать с ним о том, что я, возможно, его дочь. Я предпочла бы, чтобы все это оказалось ошибкой, чтобы мы с Вероникой стали лучшими в мире подругами, чтобы Лили больше не давала мне никаких таблеток и чтобы Грета продолжала считаться моей матерью. Лили и Грета, конечно, не были идеальными как бабушка и как мама, но такие уж они мне достались и именно такими я их любила. Кроме того, я не знала, как мне вести себя по отношению к отцу, потому что у меня никогда не было отца.
Мне сейчас было тяжело даже просто ходить: я еще никогда не чувствовала себя такой усталой. Меня заинтересовало в доме Вероники то, что здесь повсюду были цветы, причем не только живые. В ванной с одной из полочек свисал искусственный плющ, а в углу тянулось вверх какое-то вьющееся растение, сделанное из пластмассы. В кухне стояло много горшков с цветами, а в гостиной жили фикусы, комнатные драцены и другие, неизвестные мне растения. В коридоре стоял на полке в вазе разноцветный букет. Проходя по коридору, я увидела через приоткрытую дверь комнату, которая, наверное, принадлежала Веронике. Стены в этой комнате были бледно-фиолетовыми. В ней и на кровати, и на полу валялась одежда. Дверь в еще одну комнату была закрыта. Я, поддавшись любопытству, заглянула в нее. Из нее повеяло холодом — так, как будто я заглянула в холодильник. В этой комнате стояла идеально заправленная двуспальная кровать, на которую, похоже, уже давно никто не ложился. Я, прекратив разглядывать помещения, позвала Анхеля, но, чтобы он меня увидел, пришлось сначала открыть дверь его комнаты. Мне показалось, что он, взглянув на меня, в первую секунду удивился: о моем появлении в этом доме он, видимо, уже забыл.