За ужином мы разговаривали о кино. Вероника и Анхель отдавали предпочтение спагетти, я больше налегала на салат. Вероника выпила пива, Анхель — кока-колы, а я — воды. Они имели лишь самое отдаленное представление о классической музыке и о балете, поэтому я старалась говорить о том, что им было интересно. Вероника собиралась изучать медицину, Анхель — астрономию, а еще ему хотелось пойти по стопам отца и стать таксистом.
Вероника сказала, что чистить апельсины должен Анхель, потому что он не принимал абсолютно никакого участия в приготовлении ужина. Анхель возражать не стал — у них тут, по-видимому, так было заведено. Пальцы у него были очень длинными, и апельсин возле их кончиков напоминал земной шар. Волосы Анхеля были похожи на мои, да и кожа у него была такой же светлой, как у меня. Внешнее сходство с ним слегка пугало меня. Его, похоже, тоже. Когда он уже почистил апельсины, Вероника спросила, мыл ли он руки. «А не поздновато ли ты об этом спрашиваешь?» — усмехнулся Анхель, вытирая руки бумажной салфеткой. Вероника и Анхель пытались вести себя так, как будто ничего не произошло, как будто мы каждый вечер ужинаем втроем и как будто мне понятны их шутки. У меня не было ни братьев, ни сестер, ни, конечно же, настоящей семьи. Глядя на Веронику и Анхеля, я чувствовала себя обделенной.
Остатки еды они не выбрасывали, а отдавали Дону: они предпочитали кормить его объедками со стола, а не какой-нибудь гадостью, которую продают в супермаркетах в качестве корма для собак. Вероника заставила Анхеля убрать посуду со стола, а потом мы с ней вымыли тарелки. Здесь это было несложно: клади тарелки в посудомоечную машину, а после вынимай их из нее. Мы уже заканчивали, когда раздался звук отпираемого дверного замка. Мое сердце екнуло: отец Вероники и Анхеля — а возможно, и мой! — наконец-то пришел. Вероника сделала вид, что ничего не услышала, а я, хотя мы еще не закончили мытье посуды, вытерла руки, потому что подумала, что придется сейчас снова здороваться и, возможно, пожимать ему руку.
— Привет, — сказал Даниэль, заглядывая в кухню.
— Привет, — сказала в ответ Вероника.
Я промолчала.
— Вы, я вижу, времени зря не теряли, — сказал отец и поставил на стол коробку, перевязанную тонкой хлопковой ленточкой, какие используют в кондитерских. — Я принес десерт.
Его голос был спокойным и приятным. Сам он был атлетического телосложения и носил очки. Волосы у него были светлыми — как у меня и у Анхеля, а глаза голубыми — как у меня.
— Посмотрим, — сказала Вероника, развязывая ленточку. — Кремовые пирожные. Мы будем их есть и смотреть телевизор. Мы оставили тебе спагетти.
Он сказал, что не хочет есть, только выпьет пива. Он достал банку из холодильника и стал пить прямо из нее.
Я не испытывала большого желания смотреть с ними телевизор и не могла позволить себе есть сладости — если хотела вернуться в хореографическое училище. Я не привыкла ни к тому, ни к другому.
— Я устала, — сказала я.
— Понятно, — ответила Вероника. — Завтра нас ждет новый день.
Отец с банкой пива в руке присел на диван и проводил нас взглядом, когда мы направились в сторону коридора. Вероника открыла комнату с бледно-фиолетовыми обоями, в которую я уже заглядывала, и в этот момент я сообразила, что мне придется спать на диване в гостиной и что из-за этого они не смогут посмотреть вместе телевизор.
— Похоже, я дала маху, — сказала я.
— Ты будешь спать здесь. Пора уже использовать все наши комнаты.
Она убрала одежду, лежавшую на одеяле, и достала из шкафа чистые простыни. Но я не стала перестилать постель. Не захотела. Сегодня вечером я была избавлена от необходимости помогать Лили раздеваться, натягивать на нее ночную рубашку, расчесывать ей волосы и разговаривать с ней, лежащей в постели, пока ее не одолеет сон. Мне это занятие казалось приятным — казалось до тех пор, пока я не увидела, как она поднялась со своего инвалидного кресла и стала ходить. В этот момент приятное стало отвратительным. Ей не нужно было обманывать меня ради того, чтобы я стала делать то, что делала для нее.
Утром погода была пасмурная, и сквозь тучи лишь время от времени пробивались лучи солнца. Меня разбудил лай Дона. Затем я услышала, как Вероника ругает его, заставляя замолчать. Пахло кофе. Окно выходило в небольшой сад, и прямо перед ним я увидела скрюченную герань и розовые кусты, которые весной покроются цветами. На письменном столе лежали книги, тетради и большая записная книжка в кожаной обложке. Она была вся исписана какими-то адресами, цифрами и множеством комментариев. Если бы в этой комнате немного навести порядок, она стала бы очень уютной. Я пошла в ванную и заглянула по пути в супружескую спальню. Кровать там была расстелена, на ней лежали штаны отца, и холодом из этой комнаты уже не веяло. Ванная была свободна. Я быстренько приняла душ, чтобы не занимать ее долго. Мне не было известно, который сейчас час. Наверное, между восемью и девятью часами. Я воспользовалась шампунем Вероники и ее гелем, а вот намазать ее кремом тело не решилась и ограничилась лицом. Потом я вытерлась самым сухим из всех имеющихся здесь полотенец, завернулась в него же и, надеясь ни на кого не натолкнуться, прошмыгнула по коридору в свою комнату. Мне вспомнилась моя ванная с выстроенными на стеклянной полочке в длинный ряд флаконами духов и всевозможными диффузорами для фена. Вероника использовала фен всего лишь с одним диффузором, возможности которого были весьма ограничены.