— И когда мне собирались об этом рассказать?
Кэрол пожала плечами.
— Это не имеет значения. Они, наверное, переживали по поводу того, как ты отреагируешь.
— Не имеет значения то, что я должна знать, кто я вообще такая?
— О господи! Не делай из этого трагедию. Ты получила мать, которая тебя любит, вместо той бедняжки, которая, я думаю, не сумела бы тебя должным образом вырастить и воспитать.
Гардеробная актрисы, по-видимому, не очень-то заворожила Веронику, потому что она вдруг снова появилась в комнате, где были мы с Кэрол, причем зашла туда такими шагами, что, хотя по ковровому покрытию невозможно топать, ее сапоги топали, причем довольно громко. Она остановилась прямо перед Кэрол. Я в этот момент не смогла бы подняться на ноги: казалось, руки и ноги попросту отказываются меня слушаться.
— Но это ведь еще не все, да, Кэрол? Каким образом они ее удочерили? Где? У них есть документы, подтверждающие факт удочерения?
— Я больше ничего не знаю. А еще я надеюсь, Лаура, что моя откровенность не станет причиной твоих страданий.
Я подумала, что еще как станет, но при этом я никогда не буду страдать так, как суждено страдать ей.
Я жестом показала Веронике, что мы уходим.
— Береги себя, — сказала я Кэрол, — и не делай глупостей. А если вдруг все-таки наделаешь, то мне больше не звони.
Мы спускались в лифте, и я чувствовала себя очень несчастной. Впрочем, мне не следовало жалеть Кэрол. Я должна была навсегда порвать с ней: она не заслуживала того, чтобы я с ней дружила.
Вероника не смотрела на меня и ничего не говорила — в общем, дала мне возможность побыть немного наедине с собой. Когда мы проходили мимо консьержа, он спросил, а как же насчет нашего сюрприза для Кэрол.
52
Вероника возвращается
Лаура была уже взрослой девушкой, и ее страдания были отнюдь не детскими. После общения с Кэрол я не стала донимать ее разговорами. Она пребывала в состоянии, похожем на транс. Кроме того, я не могла добавлять к ее страданиям свои, напоминая о том, что совсем недавно умерла мама, которая была и ее мамой. Я вообще-то собиралась надавить на актрису и заставить ее рассказать нам все, однако Лаура не дала мне возможности этого сделать, потому что была уже не в состоянии услышать что-то еще. Когда подтвердилось самое главное, а именно то, что она не является для своей матери родной дочерью, все остальные предположения наверняка показались ей вполне правдоподобными. Ее обманывали, с ней лицемерили… Все ее родственники знали о ней намного больше, чем знала о себе она сама. Трудно было даже предположить, какие мысли сейчас роились в ее голове.
Мне не хотелось приводить Лауру в наш дом такой грустной. Мне следовало попытаться отвлечь ее, помочь развеяться, и я, ничего не говоря, повела ее в клуб, где репетировал Матео. Лаура, погруженная в размышления, позволяла вести себя — чтобы не сказать тащить — по метрополитену и по улицам.
Я возвращалась к Матео, потеряв мать, но приобретя когда-то утраченную сестру. Мне подумалось, что круг замкнулся. Впрочем, это все глупости: круг никогда не замыкается.
Из помещения клуба доносилась музыка. Лаура, услышав ее, как бы очнулась и принялась оглядываться, пытаясь понять, где находится. Она таращилась на все, что нас окружало, с таким видом, как будто никогда раньше не видела ни фонарных столбов, ни домов, ни людей на улицах.
— Где мы?
Я не ответила. Среди стоящих неподалеку мотоциклов я увидела мотоцикл Матео, а это означало, что он еще не начал жить новой жизнью в доме, расположенном в сельской местности. Лаура зашла в клуб вслед за мной. Я заказала две банки пива. Одну из них я дала Лауре, и она настороженно посмотрела на банку. Лаура не пила алкогольных напитков, не ела жирного и сладкого. Уже из-за одного только подобного самопожертвования она заслуживала того, чтобы добиться больших успехов в балете. Зазвучала песня, которую написал Матео и которая была мелодичной и немножко — всего лишь немножко! — грустной. Лаура, все еще не выйдя окончательно из глубокой задумчивости, начала слегка двигать головой в такт музыке. Свет в помещении клуба был более тусклым, чем обычно, — а может, мне это всего лишь казалось. Жердь подошел и дал мне джойнт, на кончике которого осталась его слюна. Я с отвращением сделала одну затяжку и передала джойнт Лауре.
— Давай, ты ведь ничем не хуже Греты, — сказала я.