Жизнь прекрасна и удивительна… Мне показалось, что Мария отняла у меня эти слова, которые я считала «своими кровными», и подарила их Лауре. Впрочем, я не имела ничего против: сейчас приоритет заключался в том, чтобы добиться справедливости по отношению к Лауре. Мария проводила нас до дверей и пожелала нам удачи. Мне хотелось спросить, существует ли детектив Мартунис на самом деле или же она выдумала его в качестве своего рода защитной ширмы в мире, где доминируют мужчины, однако я не решилась задавать ей подобный вопрос: у меня не было никакого права совать свой нос в сугубо личные дела Марии. Всё, что делала, она, как мне казалось, делала хорошо, и у меня даже возникло желание сказать ей, что для меня она ценнее всех Мартунисов в мире, вместе взятых. Она обладала какими-то сверхчеловеческими способностями, позволяющими вести дела детективного агентства в одиночку, проводить расследования, не отсутствуя при этом целыми днями в офисе, и, кроме того, всегда хорошо выглядеть.
Когда я разговаривала с Марией в кабинете, мне кое-что пришло в голову, и я, выйдя с Лаурой на улицу, потащила ее в почтовое отделение, где у «роковой женщины» была своя ячейка. Я набрала шифр, открыла ячейку и положила в нее записную книжку монахини. При этом я мимоходом мысленно констатировала, что — по крайней мере, насколько я могла судить на первый взгляд — к деньгам никто не прикасался. Лаура с удивлением наблюдала за моими действиями.
— Здесь эта записная книжка будет в безопасности. Сестра Ребекка, наверное, уже заметила, что ее записная книжка пропала, и сообразила, что ее утащила я. Впрочем, возможно, еще и не заметила, потому что она не может ходить самостоятельно. Она должна была меня в чем-то заподозрить, чтобы у нее возникло желание проверить содержимое ящика.
— От монахинь не ускользает ничего, — сказала Лаура. — Она в конце концов все поймет. Знаешь, что я еще тебе скажу? Я уже узнала все, что мне необходимо знать. Меня использовали с самого момента рождения. Я не говорю, что ко мне плохо относились или что меня держали в плохих условиях, но вполне можно сказать, что те чувства, которые я испытывала к Лили и Грете, были чувствами, когда-то купленными ими у сестры Ребекки и у Анны. Единственное, чего я хочу сейчас, — это забрать у них свои документы и личные вещи, книги, одежду. Я очень много работала в их магазине, и у них нет оснований претендовать на мое имущество. Я расплатилась с ними с процентами за все, что они мне дали. Я не буду настаивать на проведении расследования, на их разоблачении, на суде. Я не хочу ждать целую вечность, пока смогу зажить нормальной жизнью.
Я попросила Лауру дать честное слово, что она никому не сообщит шифр ячейки в почтовом отделении, и сказала, что назову ей этот шифр и что она, если со мной что-нибудь случится, может поехать в тюрьму «Алькала-Меко», вызвать там заключенную, которую я называла «роковой женщиной», и рассказать ей о том, что произошло.
Вечером, едва мы вернулись домой, Лауре позвонил Жердь. Ее глаза, которые раньше были просто голубыми и лишь иногда — красивыми, радостно заблестели и стали такими же прекрасными, как у моего папы.
Мне никто не звонил: у всех моих знакомых, как и у меня, было полно срочных дел. Из комнаты Анхеля доносилась музыка, отец ужинал в кухне. Из окна были видны автомобили, припаркованные возле высоких металлических ворот наших соседей. Пока Лаура ворковала по телефону со своим воздыхателем, я рассказала отцу о том, какая складывается ситуация. Я сказала ему, что записная книжка монахини находится под замком в надежном месте. Когда я начала рассказывать о нашей встрече с Анной, отец разволновался, и ему пришлось переключиться с пива на вино.
Ему, хотел он этого или нет, пришлось выслушать мой рассказ о том, что Анна живет в роскоши и что мы по сравнению с ней — нищие. Я рассказала, что у нее есть дочь, которую зовут Сара и которая представляет собой верх совершенства. Мы всегда были частью работы, благодаря которой Анна обеспечивала себе шикарную жизнь. По-видимому, ее функция внутри преступной организации заключалась в отслеживании ситуации в семьях, у которых с ее помощью был «украден» ребенок, а особенно если у них имелись какие-либо подозрения в отношении родильного дома, в котором им сказали, что их сын или дочь при рождении умерли. Отец то и дело с недоверием качал головой, и в конце концов я сказала ему, чтобы он спросил у Лауры, которая тоже побывала дома у Анны и на которую этот дом тоже произвел сильное впечатление.
— Бетти была права, — сказал отец, допивая содержимое своего бокала и невидяще глядя на автомобили у дома напротив.