Я не стала вызывать такси, причем не только из-за того, что ничего не продала. Новость, которую я узнала, так сильно меня взволновала, что я почувствовала потребность пройтись пешком, чтобы поубавить адреналина в крови. «Роковая женщина» оказалась способной убить человека, после чего подвезти меня на автомобиле, подождать в течение довольно долгого времени, немножко всплакнуть, наврать мне что попало и затем вернуться в свой дом, где, как она думала, лежит уже холодный труп мужчины, ставившего ей синяки, — который, может, был ее мужем, а может, и нет, — чтобы тем или иным способом избавиться от этого трупа. Возможно, она размышляла о том, как от него избавиться, когда ждала меня у входа в школу. Она стояла в то ясное утро под лучами солнца, курила и перебирала в голове различные варианты своих дальнейших действий. Ей даже могло прийти в голову закопать покойника в саду. Судя по словам прислуги, у него, похоже, практически не было ни друзей, ни родственников. «Роковая женщина» в течение нескольких часов наслаждалась удивительным ощущением свободы.
Мне ужасно захотелось поехать в больницу к маме и рассказать ей обо всем, и я мысленно поблагодарила «роковую женщину» за то, что она своим поступком дала мне возможность отвлечь маму от ее забот и переживаний, — точно так же, как она отвлекла и меня от моих забот и переживаний, потому что проблемы «роковой женщины» в чем-то показались мне еще более жуткими, чем проблемы нашей семьи.
Мама объяснила мне, что необходимо купить, чтобы пришить к чемоданчику длинный ремень, позволяющий носить его через плечо. Так мне будет легче. Еще мама, прищурив глаза, добавила, что ей ужасно хочется выйти из больницы и снова начать работать. «Начиная с сегодняшнего дня очень многое изменится, потому что мы не можем быть заложниками своего прошлого всю оставшуюся жизнь», — сказала она. Я поцеловала ее и открыла чемоданчик, в котором у меня лежали золотая и алмазная серии продуктов, два пакета водорослей «Нори» и несколько баночек с различными мазями. Я рассказала маме, что не смогла отдать этот заказ «роковой женщине» и что я ездила к ней утром, потому что занятия в университете у меня теперь проходят во второй половине дня. Мама слегка испуганным взглядом поискала среди моих вещей учебники. Она ни за что на свете не хотела осознавать, что я ее обманываю. Она не хотела, чтобы я разрушила ее представления обо мне как об идеальной дочери.
— Уже началась практика. Мне нет необходимости носить с собой учебники и даже конспекты. Это самая интересная часть учебы.
Ее взгляд снова стал обычным. Она всегда была готова закрыть глаза на что угодно, если ей предъявляли соответствующее алиби.
— Так ты не оставила заказ у нее дома?
Я, отрицательно покачав головой, присела на край ее кровати.
— Понимаешь, когда я приехала к ней домой, то оказалось, что…
— Невероятно! — воскликнула мама и даже слегка приподнялась на постели. — В тюрьме «Алькала-Меко», наверное, еще хуже, чем в этой больнице. Убить кого-то — это самое худшее, что может сделать человек в своей жизни… Если сможешь, съезди ее навестить. Я готова поклясться, что она хороший человек и у нее имелись серьезные основания для такого поступка.
Я придерживалась такого же мнения. Эта женщина импонировала мне гораздо больше многих других людей, которым никогда даже в голову не приходило кого-то убивать. Тот факт, что она попыталась прикончить своего мужа, не мог вытеснить из моей памяти чудесные воспоминания о том, что она покупала кремов на полмиллиона песет и была со мной очень любезна.
Вечером я рассказала обо всем этом отцу, однако он слушал меня невнимательно, вел себя рассеянно и немного нервничал. За ужином он ел очень много, даже слишком много, и пришлось сказать, чтобы он остановился, если хочет, чтобы у нас в доме осталась какая-то еда на ближайшие дни.
Я спросила отца об Анне. В последнее время именно он чаще всего виделся с ней, потому что они частенько сталкивались в больнице, потому что они встречались ради того, чтобы отец немного отвлекся от своих проблем, потому что Анна была лучшей подругой моей мамы или потому что… Я задавалась вопросом, а не влюбился ли он в Анну в попытке избежать психического напряжения, вызванного сложившейся в нашей семье ситуацией? Почему же он тогда так много ест? Разве не принято считать, что любовь приводит к потере аппетита? Возможно, его нервозность и неумеренный аппетит были вызваны неприятностями на работе и вообще всеми теми проблемами, с которыми он сейчас сталкивался. Меня ведь тоже заставляли понервничать затеянные мною поиски призрачной сестры.