-Тебе, Шевцова, чего деньги некуда девать? Ну возьми его просто по Москве поводи. В Крым-то зачем?
- Хочу мечту его исполнить.
-А зачем? Исполнишь, а потом он знаешь чего запросит?! И вообще, зачем пацана обнадеживать. Он потом себе намечтает, что ты его усыновить решила, что тогда делать будешь?
-Тогда и усыновлю.
-Ох, Шевцова, Шевцова. Напиши ты от него отказ, займись устройством личной жизни. А я пацана в какую-нибудь американскую семью пристрою. Ты-то молодая, нарожаешь себе еще.
-Нет.
-Сама ж говорила, что не можешь полюбить его, что пацан от насильника. Зачем тебе такие гены? Где сейчас его отец? Знает о сыне?
-Нет. Он в тюрьме сидит и не узнает о нем, никогда! – еле держусь. Готова волосы выдернуть этой наглой тетке. Устраивает здоровых деток в американские семьи, получает откат, живет припеваючи… а кто отслеживает судьбу наших детей зарубежом? Правильно, никто.
-А со своей нелюбовью я справлюсь. Сами же видите, мы хорошо ладим с Тимофеем, - протягиваю заявление на подпись.
-Ладно, фиг с тобой. Через три дня вернешь его и перекрестишься. Это только здесь легко за ними смотреть, пока воспитатель гуляет, повар готовит, и врач лечит, а самой-то знаешь как тяжело будет?
-Я справлюсь.
***
Через день я с Тимофеем прилетаю в Крым. Вот мой родной двор, подъездная дверь, квартирная… звоню.
-Аня! – кричит мама, разглядев меня в дверной глазок. Открывает.
-Почему без предупреждения! Девочка моя! – обнимает, - А это кто?
Мама приседает на корточки и удивленно смотрит на Тимофея.
-Тимофей, - деловито представляется смышленыш и протягивает руку для пожатия.
-Ирина Владиславовна, приятно познакомиться. Проходите в дом.
Бросаю немногочисленные вещи в своей комнате. Здесь ничего не изменилось. Тот же постер на дверях, те же медали и кубки на полках, карандаши в стакане на ученическом столе.
-Можно я здесь всё рассмотрю? – спрашивает малыш.
-Хорошо, Тимофей, я пока со своей мамой на кухне побуду, - глажу его по голове.
Мама греет чай.
- Мы не голодные, поели во время полета, - первой начинаю разговор.
-Кто этот мальчик? – тихо спрашивает, ставя передо мной кружку чая.
-Я иногда подрабатываю в детдоме. Это воспитанник оттуда. Он очень хотел увидеть море. А я все-равно собиралась вас навестить, вот и прихватила его. Исполню его мечту.
Мама хмурится, вертит чашку в руках, нервничает. Я тоже молчу. Опять между нами пропасть. А мне ведь так нужна ее поддержка, но мама снова молчит.
-Это твой сын? – то ли спрашивает, то ли утверждает.
Я аж поперхнулась. Подняла свой взгляд на мать. Впервые за столь долгое время она тоже смотрит мне в глаза. Не отводит взгляд, не собирается плакать, а просто неотрывно смотрит, ожидая ответа.
-Да, это мой сын, - отвечаю твердо.
Женщина снова замолкает, что-то обдумывает. Представляю сейчас ее мысли: от кого ребенок, почему я им о нем не рассказывала, зачем сейчас привезла сюда.
-Тогда почему он в детском доме?
-Я оставила его… когда родила. Он не знает, что я его родная мать.
-Но почему?
-Потому что он от этого ублюдка Артема, который изнасиловал меня. И я еще сама не знаю, смогу ли я с этим жить.
-Аня, - мама берет меня за руку. Вот оно! Вот то, что мне было нужно! Слезы тут же начинают скатываться по щекам, - девочка моя, но это же ребенок, он ни в чем не виноват…
-Я знаю. Я пытаюсь думать так же, но где гарантия, что когда он вырастет, то не станет таким же, как и его отец? Я этого не переживу!
Мама еще некоторое время что-то обдумывает, потом уходит с кухни, заглядывает в мою комнату и достает с антресолей коробку с игрушками. Раскладывает перед заинтересованным Тимофеем и возвращается ко мне.
-А ты не думала, что это мог быть ребенок Саши?
-Нет.
-Почему? Он ведь тоже тебя тогда… - мама замолкает, - просто этот малыш… он так похож на тебя. Поэтому я сразу поняла, что это твой сын. И вместе с тем его волосы и глаза… как у Саши.
Мамины слова обжигают. Жалят в самое сердце. В висках болезненно отзывается стук сердца. Закрываю глаза, прижимая руки к раскалывающейся голове. Думай, Аня, думай! Я пытаюсь восстановить события, откопать гадкие моменты последнего дня, проведенного в заточении у босса. Я не помню их. Не могу вспомнить… или не хочу. Я засунула их так далеко в своем подсознании для того, чтобы не вспоминать как Саша делал мне больно. Как я ни стараюсь, вижу лишь Артема, переворачивающего меня на живот и после совершающего насилие. Я помню, как отец рвал и метал, увидев видеозапись. Знаю, что Сашка был первым, кто опорочил меня, но это все по папиным рассказам. А память моя спрятала эти кадры далеко и надолго.