И закрыл дверь. Я услышал, как в замке повернулся ключ.
Я постучал – аккуратно и тихо:
– Джулиан?
Он не ответил, и мне ничего не оставалось, как вернуться в свою комнату. Я переоделся в ночную сорочку, оставленную для меня Купером – принадлежавшую Джулиану, видимо, – и лёг в постель.
Мне было одиноко, страшно и мучительно стыдно.
Среда, 23 декабря 1665 года
Nihil autem opertum est, quod non reveletur;
neque absconditum, quod non sciatur.
Глава 31
Мы вышли ещё до рассвета. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь нас видел – особенно Джулиан. Он, возможно, успел пожалеть, что рассказал о заброшенной деревне, и теперь передаст весь план отцу.
Пришлось обратиться к одной из горничных, чтобы вызвать Тома, Кроху и Бриджит из комнат для слуг. Разумеется, девушка скажет хозяину, что мы ушли, но она не осмелится его будить и подождёт, пока сэр Эдмунд встанет. А тогда будет уже слишком поздно, и он не сумеет остановить нас.
Салли даже предложила не говорить Тому, куда мы идём, но мне было слишком стыдно из-за Джулиана, и я отказался держать друга в неведении.
– Так всем будет проще, – возразила Салли.
– Он имеет право знать, – настаивал я.
Она приподняла бровь:
– И кто из нас потерял память?
Это был удар ниже пояса. Тем не менее, как только мы двинулись на север по реке, я всё рассказал Тому.
Он уставился на меня как на безумца:
– Куда-куда мы идём? И что собираемся делать?
– Это единственное, о чём я могу думать, – сказал я.
Том посмотрел на Кроху, как обычно сидевшую у него на плечах.
– Кристофер совсем свихнулся. Я думал, что без воспоминаний он станет более разумным. Но, кажется, всё наоборот.
На самом деле, если верить рассказам Салли, это не сильно отличалось от того, что я делал в прошлом. Однако Том был иного мнения.
– Кладбище в Париже? Это было ужасно, да. Но там, во всяком случае, мёртвые оставались мёртвыми. А как мы собираемся сладить с призраком?
– Вообще-то, – сказал я, – судя по описанию сэра Эдмунда, Белая дама – не призрак, а неупокоенный дух.
– Понятия не имею, в чём разница.
– Ну, это призрак, обуянный жаждой мести.
Том перестал со мной разговаривать и затопал по снегу, уйдя вперёд.
Салли пожала плечами:
– Я тебя предупреждала.
Двигаясь вдоль реки и следуя указаниям Джулиана, мы вышли прямо к деревне. У меня сводило живот, и я уже почти жалел, что решился на эту экспедицию. Чем ближе мы подходили, тем сильнее охватывал нас холод, пронизывая до самых костей. Том молчал. Бриджит, вырвавшись из рук Крохи, исчезла среди ветвей. И даже Салли перестала петь.
Занимался серый рассвет. Сибил сказала, что буря, приведшая меня сюда, была проклята. Я чувствовал, как она бушует где-то наверху, не давая небу очиститься от плотных тяжёлых облаков. Вглядываясь во мрак, я осознал, что, с тех пор как очнулся, ни разу не видел солнца.
Я поплотнее закутался в плащ и топал ногами по снегу, чтобы хоть немного согреться. Но едва мы увидели башню, меня начала бить дрожь.
Хук-Реддейл был серым. Как небо над головой. Среди руин сохранилось лишь несколько каменных построек. Остальные рухнули, превратившись в бесформенные кучи, засыпанные снегом. Нигде не было видно никаких признаков людей. А посреди деревни возвышалась башня.
Башня, которую рыцарь построил для своей возлюбленной. Башня, с которой она бросилась вниз, сделав последний шаг во тьму. Башня, превратившая убийцу в Белую даму.
Она поднималась на высоту четырёх этажей. Камень искрошился и покрылся выщербинами. Скрюченные почерневшие виноградные лозы обвивались вокруг основания башни и ползли вверх, цепляясь за бойницы в стенах и добираясь до каменных зубцов наверху. Внутрь вела единственная дверь из потрескавшегося дерева, обитая ржавыми железными полосами. Я не сомневался, что если здесь и есть артефакт Белой дамы, то он где-то в башне. Но стоило только подумать о том, чтобы войти внутрь, – и меня охватила дрожь.
Салли предложила сперва осмотреть уцелевшие дома.
– Может, найдём что-то полезное, – сказала она.
Мы с Томом считали, что Салли просто пытается отсрочить неизбежное, – и были с ней в этом полностью солидарны.
Мы выбрали ближайший дом, который остался стоять. Дверь, висящая на одной петле, скрипнула и застонала, когда мы толкнули её, словно пробуждаясь от векового сна.
Внутри царило такое же запустение, как и во всей деревне. Под окнами с давно прогнившими и отвалившимися ставнями лежали снежные сугробы. Стены были влажными. На одной висело потрёпанное знамя, разлохматившееся так, что снизу торчали нитки. Мебель тоже была разломана. Деревянные ножки стола растрескались; валялись порванные подушки; солому и набивку растащили крысы, соорудив из них гнёзда. Полка на стене провисла и разломилась пополам, под ней лежала разбитая глиняная посуда.