Слезы, которые теперь можно было не сдерживать, хлынули по ее разгоревшимся от долгой ходьбы щекам. В них была даже некоторая сладость. Розамунда соскользнула в колючую траву, бессильно притулилась к корявому стволу и, уткнувшись в скомканный плащ, принялась оплакивать горькую свою долюшку.
Услышав конский топот, она вздрогнула, и, насторожившись, поняла, что она, видать, задремала – солнце успело спуститься гораздо ниже. Розамунда укрылась плащом и, замерев, вжалась в ствол. А вдруг это разбойник, их ведь много нынче прячется по болотам и пустошам… Никаких ценностей у нее нет, но она знала, какой платы потребует от нее всадник.
Копыта стучали все ближе, вот уже шлепают по воде… Вроде стихло все. Розамунда не решалась перебежать в другое место, хотя ее укрытие было ненадежным. Может, этот всадник просто приехал напоить коня?
– Святые угодники! Что ты тут делаешь?
Этот голос она признала сразу, – значит, Генри поехал ее искать… Розамунда приметила, какое сердитое у него лицо. Вот он спрыгнул, бросил плащ поперек седла и теперь направляется к ней. Одет он был в простой камзол, панталоны и белую рубашку со свободными рукавами, пузырившимися от ветра, высокие сапоги, доходившие почти до паха. От косых солнечных лучей рубашка казалась еще белее – у Розамунды зарябило в глазах.
– Мне хотелось прогуляться. В замке очень душно, – с вызовом сказала она и попыталась встать, стараясь держаться с достоинством. Она гордо распрямила плечи и смело подняла глаза… отныне ей не страшна ни его сила, ни титул. Пускай немного позлится. Она тоже рассержена на него, и у нее на то гораздо больше причин.
– Я же говорил, что гулять одной опасно. И однако же ты одна. Да еще в столь поздний час.
– Я ушла, когда еще не было поздно.
– И когда же?
– А вам что за дело, милорд? Вы слишком были заняты высокими гостями, и вам было недосуг вспомнить про меня. А потом вы отправились мыться, а потом улеглись спать.
– Но ведь я должен был смыть с себя дорожную грязь. Поверь, тебе самой было бы тошно на меня смотреть.
– Да явись ты ко мне хоть из угольной шахты, я бы только радовалась! – звонко крикнула она, и эхо разнесло ее слова по округе.
– Ходить одной по таким глухим местам – это же безумие! Я думал, ты умнее. Почему не взяла с собой грума, или хотя бы этого невоспитанного пса?
– Димплза? С ним ничего не случилось?
– Ничего, если не считать того, что он устроил вой на весь замок. Слуги подумали, что у нас завелось привидение. Долго искали комнату, в которой ты его заперла.
Розамунда смерила Генри дерзким взглядом. Так, значит, ее выдал Димплз. Но на пса она не станет сердиться, на бедняжечку.
– Если б не он, я сейчас бы еще спал. Я понятия не имел, что ты где-то разгуливаешь без провожатых.
– Ну в этом я и не сомневалась. Ты проспал бы и всю ночь, так про меня и не вспомнив. Подумаешь, жена, просто неизбежная обуза в твоем хозяйстве.
– Что за глупости ты болтаешь? Разве я не был нежен с тобой при встрече?
– А через минуту вообще забыл о моем существовании.
– У меня были неотложные дела. Люди специально ко мне приехали. А с тобой мы могли пообщаться и потом.
– Неужели? И когда же? Когда все улягутся в кровать, и стало быть, не с кем больше будет решать дела? Неужто настал бы мой черед? А я-то… хотела пообедать только с тобой вдвоем. Заказала к твоему приезду новое платье. Это должен был быть наш с тобой вечер! Будь ты проклят, Генри Рэвенскрэг! За всю твою жестокость!
Генри искренне недоумевал, чем она так недовольна.
– А тебе не пришло в голову, что я тоже хочу побыть с тобой… ведь мы не виделись несколько месяцев.
– Ну и что? – фыркнула Розамунда, еле сдерживая слезы гнева. – Я слыхала, у тебя полно утешительниц… не считая главной, из Эндерли, – последние слова вырвались у нее невольно, но по тому, как он вздрогнул, Розамунда поняла, что попала в точку. А ей так не хотелось в это верить… Слезы застилали глаза.
– Убирайся к черту, Генри Рэвенскрэг. Кто бы меня высек что ли… чтоб знала свое место и не домогалась у его светлости любви. – Чувствуя, что сейчас расплачется, она побрела прочь, спотыкаясь о кочки, стараясь отойти подальше.
Генри тут же ее нагнал и схватил за руки:
– Послушай меня, женщина. – Его подбородок дрожал. – Что было до того, как я узнал тебя, того не переменишь. Ты не можешь корить меня за прошлое.
В нашу брачную ночь ты уже знал меня, однако ж это тоже ничего не переменило. – Она почувствовала, как напряглись его руки. Значит, и здесь она угадала… и опять ей не хотелось верить. Она так цеплялась за свою выдумку о том, что он ездил не в это проклятое поместье, а куда-то еще – по делу… Рвущиеся наружу слезы больше невозможно было удерживать, и она стала отчаянно вырываться. С чего это она взяла, что ее кумир окажется таким, каким виделся ей в мечтах? Еще чего… скоро ее жизнь превратится в настоящий кошмар…
Генри, однако, не отпускал, хотя и не смотрел ей в глаза.
– Прости меня, Розамунда. То – не имеет значения.
– Для кого? Для меня?
– Нет, для меня.
– Что-то не верится.
Его пальцы накрепко впились в ее плечи, не давая выскользнуть.
Напряжение на его лице сменилось яростью – Розамунда ощутила страх.
– Ты многого еще не знаешь. – Он легонько ее встряхнул. – Ты не знаешь, как я хотел преодолеть… то есть, как я старался не…
– Что старался?
Лицо его вдруг неузнаваемо переменилось… Ошеломленная, Розамунда ждала, пытаясь понять, о чем он думает. Неверные вечерние тени плясали на этом загадочном лице.
– Старался – что? – еще раз спросила Розамунда.
– Не полюбить тебя, – прошептал он.
Розамунда застыла, уверенная, что ей просто примерещилось. Не мог он сказать такого. Это ветер подшутил над нею – исказил его слова.
– Ты… ты сказал, что любишь меня?
– Да. Прости меня, Боже. Никакая другая женщина не может с тобой тягаться. Мне нелегко было смириться с этой мыслью. Я долго с собой сражался. Такого не должно было случиться, но… случилось. А разлука заставила меня окончательно увериться в этой любви.
Ее желание возненавидеть. Генри мигом растаяло, мгновенно утратило всякий смысл. Его губы были совсем близко, но он медлил, не зная, примет ли она его ласку.
– Ах, Гарри, это невозможно. Неужто моя мечта сбылась?
– Розамунда, любовь моя, как же я по тебе соскучился. Ну скажи, что ты не сердишься на меня?
Дыхание Генри ласкало ей щеку, и Розамунда почувствовала, что слабеет… Почувствовала его крепкое тело рядом со своим и в мучительном ожидании полураскрыла губы… и вот она уже ощущает вкус его рта – как сладок этот долгожданный поцелуй.
– Я люблю тебя, Розамунда, – прошептал он, коснувшись языком ее мочки. – Ты моя жена, но ты же и моя возлюбленная.
Вот оно, его признание, которое он так долго не хотел произнести. От счастья Розамунда ничего не видела и не слышала. Они стояли, крепко обнявшись, а ветер гулял по траве и кустам, и чайки резкими своими криками предвещали бурю.
– Поехали домой. Съедим праздничное угощение, а потом настанет незабываемая ночь, – пробормотала Розамунда.
Генри, улыбнувшись, поцеловал ее лоб и каштановую прядку.
– И ты наденешь опять свое новое платье, а на мою долю выпадет удовольствие снять его с тебя, – сказал он, проведя рукой по ее спине, лаская круглые ягодицы, обтянутые пурпурной материей.
– Это будет замечательно, Гарри. Именно об этом я и мечтала.
– Милая моя, прости, если я обидел тебя. Я не хотел.
– Я знаю, – сказала она, в тот же миг от всего сердца прощая ему все.
Его страстные поцелуи не позволили ей больше ничего произнести. Она только чувствовала, как нарастает его страсть. Словно прочитав ее тайное желание, Генри осторожно уложил Розамунду на траву, под защиту берез и терновника.
Земля под ее спиной была полна молодой весенней силы. Розамунда с жадностью принимала все более настойчивые ласки, чувствуя, как страшно истосковалась по нему за долгую разлуку. Их влечение было до того неистово, что долго томить себя нежностями они не могли. По его трудному дыханию и яростным поцелуям Розамунда поняла, что соединение их будет жарким и быстрым. Она в томлении напряглась…