Сельван вздыхает.
— Ты совершенно зря шумишь. Переговоры с Кьером прошли успешно. Ну, по крайней мере, для нас. Сам-то он поди до сих пор пытается понять, с какой стати излил свою черную душонку… Со мной бы не разоткровенничался. А вот Аль его не испугал, даже наоборот… на предложения посол не скупился.
— А если бы он понял, что его опоили, и напал бы на Альвета? — шипит королева. — Какая досада, не вышло обмануть дингарцев, случается… так бы ты тогда говорил?!
— Хм… я в твоем зелье даже не усомнился. А ты, значит, предполагала, что оно может не сработать и не предупредила? — Сельван хмыкает. — Так может, это ты ищешь удобного случая, чтобы избавиться от меня?
Вопрос звучит небрежно, король шутит, но я чувствую, как по спине бегут мурашки. Королева же возмущенно взмахивает рукой.
— Альвет мог пострадать! Он еще не готов…
— Да он и не будет готов, если привыкнет прятаться и ждать, что за него примет решение кто-то другой. Закончим на этом, Кларисса. Или у тебя есть еще обвинения?
Королева сжимает кулаки. Я вижу это, и представляю, какое у нее сейчас выражение лица. Она как стрела на тетиве — вот-вот сорвется.
— Тебе кажется, что ты всесилен, — шепчет она едва слышно. — И ты играешься в короля, забывая, что в твоих руках чужие жизни. Твой отец никогда не позволял себе подобного…
— Ты никогда мной не интересовалась, откуда вдруг такие тонкие суждения? — принужденно усмехается Сельван.
— Однажды ты пожалеешь о своем легкомыслии, — говорит королева. Ее слова — это всего лишь сожаление.
Но мне чудится угроза.
Проснувшись посреди ночи, я все еще чувствую это… Приближение беды.
И есть еще одно обстоятельство.
Я ведь так и не увидела Верса ни в одном из своих снов, по-прежнему не понимаю, как он оказался в подчинении короля и вдовствующей королевы.
Все, что я знаю: в прошлой реальности Альвет был отравлен по приказу Сельвана. Должно быть, это отправная точка изменения событий, завязанная, скорее всего, на Сельвана. Альвет был уже мертв, изменить его судьбу напрямую было невозможно. Не представляю, по какой причине Сельван бы вдруг переменил свое решение и добровольно согласился на изменение реальности. Браны или советник Ривен? Но они все были преданы королю… не исключено, конечно, что кто-то из них в прошлом мог изменить свое отношение, узнав о братоубийстве…
Но все же надежней был бы Сельван. Положим, у него было основание искренне пожелать возвращения младшего брата к жизни. Да, Альвет был на момент отправления лишь принцем, но он все же был Эрталем. А значит, проклятье Митили все же могло проявиться. Когда Сельван понял, что его настигла божественная кара, он мог бы пожалеть о своей жестокости.
Возможно, я даже согласилась ему помочь. Сознавая, что Сельван идет на обряд не ради Альвета, а ради спасения собственной жизни. Это все же была возможность… да, я могла согласиться! Но почему я забыла о случившемся? В отличие от Верса и королевы. Был ли тому причиной дар Плантаго? Или она сама каким-то образом сумела сохранить ему память? Например, для того чтобы бывший шпион помог ей убить Сельвана — раньше, чем тот найдет новый способ избавиться от Альвета…
И все же… почему я до сих пор не увидела во сне Верса?
Я снова засыпаю. И оказываюсь во тьме. Это не пугает, потому что я не одна, а чужое присутствие — желанно. Я чувствую уверенность сжимающих меня рук. Горячие ладони движутся по моей коже, замирают, вызывая томное ожидание и срывающийся шепот: продолжай, пожалуйста!.. И чужие ладони движутся дальше, ласкают. Для них нет преград и приличий, нет запретов, я в полной их власти, подаюсь навстречу каждому движению. Нежность прикосновений почти невыносима. И я выдыхаю протест — прямо в губы, которые оказываются совсем рядом, словно только для того, чтобы поймать мое дыханье.
— Еще немного… — хрипло произносит тьма. — Не спеши, моя хорошая…
И — снова прикосновения, поцелуи, сначала осторожные, будто бы даже извиняющиеся, потом — властные, требовательные. И я уже не могу даже просить, а стоны срывают с моих губ, как цветы.
— Подумай, что ты хочешь у меня попросить, — продолжает тьма.
О чем я могу думать, когда ладонь скользит по моему животу вниз, вторгается между бедрами, гладит и ласкает.
— Чего ты больше всего хочешь? — вкрадчиво спрашивают меня.
— У меня все есть, — выдыхаю я, хватаясь за его плечи, как утопающий, обнаруживший путь к спасению.
И слышу смешок.
— Я — еще не все, — напоминает мне голос, от которого внутри все вспыхивает.
И я тут же получаю опровержение заявлению, потому что мир рождается и погибает здесь и сейчас, и нет ничего настоящего за пределами этого мира, в котором — лишь любовь. Где нет отдельного «я», есть лишь «мы». Где время замирает навечно — и тут же устремляется вперед, как в неистовом танце.