— Ты спишь? — прошептала девушка.
— Нет.
— О чем ты думаешь?
— О том, как все пойдет дальше.
— А ты разве знаешь?
В мозгу юноши проносятся, обгоняя друг друга, мрачные, темные, тревожные мысли. Перед его внутренним взором возникают одна за другой зловещие картины, и все снова и снова слышит он голос Брандта: «Друзей ты разыщешь… каждую первую пятницу у «Камня Наполеона». В полночь. Пароль — «Германия». Это приказ, слышишь! И запомни: предателей ждет тайный суд Феме. Предателей ждет суд Феме! Ты должен продержаться, добраться домой, переждать, спрятаться как-нибудь, где-нибудь! Германия будет жить!»
— Я даже не знаю, доберусь ли до дому, — ответил он Урсуле.
— А где твой дом, Иоахим?
«Оставит она меня, черт побери, в покое или нет? У меня достаточно своих забот, я стал волком-оборотнем и должен жить по волчьим законам. Предателей ждет суд Феме!»
Он назвал свой городок, название это ничего не говорило Урсуле.
— А как ты попал в туннель?
«Какое ей дело? Ей-то ведь все равно, как я там очутился, мы же, черт возьми, выбрались!.. Интересно, долго ли она пробыла в шахте?»
— Да так, случайно, захотелось спать, просто падал от усталости. А ты?
«И зачем только я ее расспрашиваю? Мне нужно отдохнуть, нужно не спеша все обдумать».
— А я бежала, — ответила она, — все время бежала от русских. Целых два дня. А потом я уже не могла понять, где нахожусь, все выглядело так непривычно, все было разрушено, кругом одни развалины. И тут какая-то женщина взяла меня с собой в туннель.
— А почему ты не осталась дома? — спросил он ворчливо и неприязненно.
— Мы работали до последнего дня, выпускали аппаратуру для авиации, военную продукцию. А потом выключили ток, и пришли эсэсовцы.
Он поднял голову.
— Эсэсовцы?
— Да, и они отдали приказ защищать завод, никто не смел ни выйти, ни войти. Мужчины и мальчики получили оружие, а мы, женщины, должны были таскать воду и перевязывать раненых. И тоже стрелять.
— Значит, ты принимала участие в бою.
— Ну, до этого дело не дошло. Нам ведь было безразлично. Возможно, я и стреляла бы. Эсэсовцы сказали, что мы все погибнем и что мы должны как можно дороже продать свою жизнь, потому что нас, женщин, сначала изнасилуют. И не один, а многие, — она всхлипнула, охваченная воспоминаниями.
Радлову хотелось ее утешить, но он не знал, что сказать. Ему было жаль девушку. В конце концов он произнес:
— Лучше бы ты осталась у матери.
— Мама умерла. У нас была квартира на Франкфуртераллее. Дом разбомбило. Отец пропал без вести. Вот я и жила у бабушки. У нее есть маленький садовый участок и домик из двух комнат.
Они помолчали. Но Урсула долго не выдержала, переживания последних дней мучали ее, ей хотелось выговориться, чтобы преодолеть свой страх.
— Бабушка считает, — начала она снова, — что русские ничего с ней не сделают. Знаешь, она совсем старенькая, полуслепая. «Я выйду к ним с хлебом и солью, — говорила она, — это они наверняка поймут». Надо тебе сказать, что бабушка очень набожна. А ты веришь в бога?
— Нет.
— И я не верю.
Девушка смолкла, но тут же, словно ее кто-то подгонял, заговорила снова:
— Когда русские были уже недалеко, эсэсовцы начали отходить. А нас они оставили. Но мы все бросились врассыпную. И знаешь, что они, эти эсэсовцы, говорили перед уходом, знаешь?
— Тсс. Не так громко. Откуда же мне знать?
— Они сказали… — она всхлипнула, — они сказали: «Пойдем, девушка, ляжем». В последний раз перед смертью. Лучше уж с нами, чем с русскими». А среди них были и совсем молоденькие, не старше шестнадцати.
«Замолчала бы она, что ли, — подумал Радлов, — и чего ради она мне это рассказывает. Мы с ней здесь одни, и я не хочу знать об этом, не хочу слышать, что проделывали эсэсовцы». И ответил словно назло:
— А мне тоже шестнадцать.
— Но ты ведь совсем не такой.
Скорей бы прошла эта ночь, эта проклятая бесконечная ночь, когда мысли мучают, как кошмары. Хоть бы девушка замолчала, но нет, вот она опять что-то говорит.
— Ты совсем не такой. — Это звучало как извинение.
Наконец он не выдержал и спросил:
— А ты тоже?..
— Нет, я — нет, но многие пошли на это. Я же всегда боялась… А как подумаю, что русские…
Выстрелы! Невдалеке раздались сухие и резкие звуки выстрелов. И вот уже слышны крики, русская речь, неожиданно совсем близко затрещала пулеметная очередь, за ней еще ближе вторая и третья, казалось, будто пулемет стоит над ними. Сверху посыпались куски штукатурки и кирпичи. Юноша и девушка затаили дыхание и словно оцепенели. Но скоро крики замерли где-то вдали. И вновь воцарилась тишина. Радлов подумал: «А может быть, как раз в эту минуту кого-нибудь убили?» Мысль о смерти заставила его содрогнуться. Не смея пошевельнуться, пролежали они минут пятнадцать, и вдруг он услышал, что девушка стонет. Схватив ее руку, он почувствовал, что она холодна, как у мертвеца. Девушка прошептала: