Но Мук уже встал и, подходя к двери, заявил:
— Даю тебе еще срок. Я, конечно, понимаю, что ты хочешь заработать. Но если не продашь отрезы — верни их.
И он вышел на улицу.
Иоахим много дней не показывался на «Бродвее», не хотел иметь дела с ребятами из Верхнего города. Но втайне он надеялся, что кто-нибудь из его школьных товарищей заглянет к нему. Хоть один-то порядочный парень найдется среди них. Но никто не приходил. Он чувствовал себя одиноким и забытым и часто вечерами подолгу стоял у окна. Обычно около пяти из-за угла появлялся Гензель и отпирал двери‘клуба. Вскоре после него приходили юноши и девушки, и Иоахим еще долго слышал доносившиеся оттуда смех и пение. У них был стол для пинг-понга, а как-то раз они принялись разучивать новую песню. Поначалу дело не ладилось, и первую строфу они повторяли много раз:
Мелодия долго звучала у него в ушах, а благодаря повторениям, он, сам того не желая, выучил вместе с ними и текст. Радлов не раз задавал себе вопрос: в чем же их цель?
С тоской глядел он на окна клуба, сознавая, что исключен из общества этой молодежи. Но стеснялся пойти к Гензелю и спросить: «Можно и мне прийти к вам?»
Уж лучше еще раз сходить на «Бродвей». Однако там все произошло именно так, как Радлов и ожидал. Старые товарищи делали вид, что не замечают его, и держались в стороне. Никто не пригласил его пройтись вместе. Они, как и прежде, слонялись маленькими группами. А он стоял в одиночестве, сгорая от стыда, что пришел к ним. Из упрямства он начал насвистывать мелодию песни, которую пели в молодежном клубе.
Он все еще насвистывал, когда сзади его хлопнул по плечу Вацман:
— А здорово они тебя обработали, — съязвил он.
Иоахим смерил его взглядом с головы до ног, не переставая насвистывать. Коренастый Вацман с сытым красным лицом был похож на откормленного быка, и Иоахим подумал: «Сразу видно, что его отец мясник». Они всегда недолюбливали друг друга и часто дрались на школьном дворе.
Иоахим перестал свистеть и ответил:
— А тебе какое дело?
Вацман втянул голову в плечи, как боксер перед атакой.
— Всяк на свой лад подыхает. В один прекрасный день заведение Бензеля взлетит ко всем чертям, а сам он будет болтаться на суку. Очень возможно, что и тебе перепадет при этом.
И ушел, размахивая короткими толстыми руками, а Иоахим посмотрел ему вслед и равнодушно повел плечами. Он не обратил внимания на его угрозы — Вацман всегда отличался болтливостью…
Через два дня, когда Радлов, очнувшись в своей постели с перевязанной головой, старался сообразить, как же он сюда попал, слова Вацмана вспомнились ему не сразу. В голове гудело, мысли путались. Еще не вполне придя в себя, он увидел над собой озабоченное лицо матери и, с трудом ворочая языком, спросил:
— Что, очень плохо?
Мать покачала головой и стала поглаживать его руки. Ему было приятно ее прикосновение, он улыбнулся и заснул.
Проснувшись, он увидел у своей кровати Бензеля. Худощавый бледный юноша сказал ему:
— Тебе нужно беречься, много говорить нельзя. Я зайду еще.
Несколько дней спустя Радлов чувствовал себя уже значительно лучше. Бензель навестил его, как обещал, и принес букет полевых цветов и пачку сигарет.
Иоахим улыбнулся ему, не зная, что сказать. Бензель торопливо положил букет и сигареты на кровать, словно боясь обнаружить свои чувства.
— От всех нас, — сказал он. — На сигареты каждый дал сколько мог.
— Спасибо.
— Молчи, это мы тебе должны спасибо сказать.
Разговор не получался, а Радлов подумал: «Не поймешь, то ли у него еще что-то на уме, и он не решается это выложить, то ли зашел просто из приличия».
Бензель смущенно ерзал на краю кровати, и Иоахим, которому ничего другого не пришло в голову, предложил:
— Давай выкурим по одной? Мне, правда, еще нельзя, врач не рекомендует, а мама следит, как цербер. Но если открыть окно, она не заметит…
Гензель рассмеялся и открыл окно. А когда они закурили, сказал.
— Ты уж извини за тогдашнее, я ведь не знал, что ты наш…
Иоахим нетерпеливо отмахнулся. Но Гензель не отступал.
— Собственно говоря, ты ведь тоже рабочий парень, — продолжал он, — и если бы не ты, эти негодяи разгромили бы наш клуб.
— Есть о чем говорить, — Иоахим даже приподнялся.