— Не верю я в это, — ответил Радлов. Он нахмурился, вспомнив унижение, которое ему пришлось пережить, и в нем закипела злоба на своих бывших сотоварищей. — Если они и придут, так только из страха перед вами.
— А такой, как Пфюцнер? — поймал его на слове Гензель. — Он всегда был против нацистов. Теперь он основал ХДС[4]. Или инженер Бамберг, который собирается создать партию либерал-демократов? Может, и они только из страха это делают?
— Этого я не думаю! Но все они там что-то скрывают. Уж я-то их знаю!
Оба юноши и их слушатели так увлеклись спором, что даже не заметили, как в комнату вошел бургомистр.
Хельдорф, высокий и худощавый, с загорелым лицом и красными от бессонницы глазами, был явно переутомлен и измучен. Внешнему виду бургомистра совершенно не соответствовали его движения — энергичные, быстрые, лишенные нервозности и торопливости. Да и ясный, почти юношеский голос никак не вязался с седыми волосами.
— Спорьте, спорьте! Главное — спорьте! — крикнул он еще с порога. — Только так и можно вас расшевелить.
Оба боевых петуха сразу умолкли, и Радлов, видевший бургомистра впервые, по стародавней привычке привстал со стула. Но Хельдорф положил ему руку на плечо и усадил на место.
— О чем же речь? — спросил он.
— Радлов считает, что ребят из Верхнего города не переубедишь, — ответил Гензель.
А Иоахим пробурчал:
— Нет, не переубедишь.
Хельдорф пододвинул стул и сел. Быстрым проницательным взглядом окинул он Радлова, потом дружески кивнул ему, как старому знакомому, и задумчиво произнес:
— Так это ты, Иоахим Радлов…
Иоахиму показалось, что с его именем у Хельдорфа связаны какие-то воспоминания.
— Ты храбро действовал, — сказал бургомистр, — и если ты честный человек, то признаешь, что три месяца назад так бы не поступил.
Иоахим пожал плечами. «Если бы я знал, — подумал он, — что это «оборотни» громят клуб, неизвестно, спустился ли бы я».
Христианско-демократический союз.
— Ты молчишь, — продолжал Хельдорф, — знаешь, что так оно и есть. По отношению к вам, молодежи, совершено много преступлений. Нацисты вас околпачили. Теперь вам надо прежде всего вновь вернуть веру в то, что стоит жить и работать. Войной большинство из вас сыты по горло, но вы стали недоверчивы и не знаете, что будет с вами дальше. Мы все вместе должны вам помочь.
Манера Хельдорфа говорить понравилась Радлову. Не столько смысл сказанных им слов заинтересовал его, сколько именно та дружеская манера, с которой он, словно это само собой разумелось, обращался с присутствующими, как с равными. Бургомистр, как видно, не любил громких фраз, все, что он говорил, было простым, будничным, но за этой будничностью скрывалась непоколебимая убежденность. Хельдорф напомнил Радлову Лаутербаха и Гартмана — они говорили так же.
— Молодежь пока еще не может разобраться. Не только в Верхнем городе, Иоахим Радлов. Но мы хотим сотрудничать со всеми, кто честно готовы отказаться от нацистов и от их идеологии. Это наше единственное условие. Кто отмежевывается от фашистов, тому можно помочь. Конечно, тут нужен не один день, процесс этот требует времени и прежде всего терпения. Какое сейчас сложилось положение, мне вам объяснять нечего. Речь идет о жизни и смерти. А раз мы все хотим жить, нам надо собственными силами выбираться из развалин. — Бургомистр от волнения закашлялся, а затем продолжал: — Наши враги — это заядлые нацисты, милитаристы и капиталисты, те, кто немало зарабатывали на каждой американской бомбе, упавшей на немецкую землю…
Он не договорил — его резко прервал Иоахим:
— Неправда.
Оба «капитана» вслед за ним воскликнули:
— Хо-хо!
Радлов не слушал их. Обвинения, которые выдвигал Хельдорф, были ему непонятны. Иоахим при этом не представлял себе ничего конкретного.
— Дорогой Иоахим Радлов, — сказал бургомистр, — наш металлургический завод принадлежал концерну Флика. А тот, в свою очередь, заключил соглашение с американским стальным картелем. Он зарабатывал на каждой американской бомбе, как и американцы на каждом немецком снаряде.
— Этого не может быть, — с усилием проговорил Радлов.
— Не веришь, сходи на завод. Почитай документы. Придется, пожалуй, опубликовать их в газете.
Иоахим ничего не ответил. То, о чем Хельдорф сейчас рассказал, обрушилось на него лавиной, которой он всеми силами пытался сопротивляться, чтобы его не увлекло в пропасть. Одна мысль упорно стучала в мозгу: невероятно! Смерть миллионов людей, веривших, что они защищают родину, оказалась бы бессмысленной. Подобное преступление чудовищно! И все-таки: с какой уверенностью отвечал ему Хельдорф. Откуда она у него? И разве он сам не задавал себе вопроса: за что погиб Клаус? Неужели за это? Нет, нет и еще раз нет.