— Нельзя ли снять с меня наручники? Я никуда не убегу.
Полицейский расхохотался.
— Не может быть и речи, мой милый. Таким, как ты, мы не доверяем. — У него было бледное, изможденное лицо рабочего-металлурга.
Стоял теплый летний вечер. За синими крышами городка угасал красный диск солнца. Улицы были еще оживлены. Люди прогуливались, дети играли в мяч, парни стояли со своими девушками в воротах домов. Иоахим чувствовал, что все на него смотрят, сам же не глядел ни направо, ни налево, шагая рядом с полицейским, связанный с ним тонкой стальной цепочкой. Он шел по городу, как сквозь строй. Большинство жителей знало его. «Только бы не говорили маме. И отцу. Меня ведут, как настоящего преступника», — мелькнуло в голове у Иоахима.
Уже в Верхнем городе им повстречался господин Адам. Иоахим не видел его с того вечера и теперь просто испугался, таким дряхлым стариком стал отец его друга. Иоахим отвернулся, но почувствовал на себе укоризненный взгляд и заметил, что господин Адам остановился и посмотрел ему вслед.
Полицейский доставил Иоахима в полицию. А позже его на машине перевезли в городскую тюрьму. Здесь он и провел первую ночь.
Шесть шагов вперед — и он упирается в стальную дверь, шесть шагов обратно — и путь ему преграждает белая стена камеры. Иоахим все утро ходит между стеной и дверью. Словно зверь, которого поймали и заперли в клетку. Ночь он провел более или менее хорошо. Утомленный пережитыми волнениями, он сразу заснул и проснулся только от громкого звяканья тюремных замков. Вспомнив события вчерашнего дня, он покраснел от стыда. Он не находил себе покоя. Кусок хлеба и кружка кофе, которые ему принес надзиратель, стояли нетронутыми на столе. Даже голода он не чувствовал. Его угнетала теснота камеры, и в первые часы ему казалось, что стены вот-вот сдвинутся и раздавят его. Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не броситься со всего размаху на дверь и не закричать: «Откройте! Отпустите!» Этот порыв вырваться отсюда был словно последней попыткой восстать против неотвратимой судьбы. Потом он постепенно успокоился и даже был рад, что один в камере. Он мог теперь обдумать свое положение.
Никаких иллюзий он не питал. Факты были слишком бесспорны: у портного Витштока украли отрезы, ворованное добро обнаружили у него. Стало быть, вор именно он. Любой судья осудит его на этом основании.
«Многого же ты добился», — услышал он голос отца. Да, что правда, то правда. Он горько усмехнулся. Многого! Заработал себе тюремную камеру. Вспомнив отца и мать, он почувствовал, как ему сдавило горло. Бедная мама… Верно, сидит дома и плачет. А отец? Ему он не посмеет на глаза показаться. Неужели и Гензель поверит, что он вор?
Шесть шагов вперед, шесть обратно. Сколько же придется ему пробыть здесь? Год или два? Он остановился у окна. Оно было узкое, маленькое и расположено под самым потолком. Подтянув табуретку, он взобрался на нее: так можно хоть выглянуть наружу.
Внизу лежал пустынный серый двор, окруженный красной кирпичной стеной, а дальше виднелся кусочек поля и железнодорожного полотна. Тюрьма находилась за городской чертой. Но часть города была все-таки видна — вон церковь и ратуша, а вон вдалеке тянется к небу островерхая крыша углового дома Мука. Там, за тюремной стеной, была свобода, там разгуливал сын аптекаря, втянувший его в эту историю.
Долго стоял Иоахим у окна, с тоской глядя на город. Часов на колокольне он не видел и только по их чистому звону каждые четверть часа догадывался о времени.
До сих пор его никто не допрашивал, ни в полицейском участке, ни в тюрьме. Означает ли это что-нибудь? Может, они и Мука уже схватили? Он пытался вспомнить, что говорил ему тогда на «Бродвее» сынок аптекаря. Как он сказал? «Мог бы за час разбогатеть» или что-то в этом роде. И еще: «Я интересуюсь только определенными товарами — пишущими машинками и отрезами, они нынче дороже денег». Да, так высказался Мук в связи с грабежами, происходившими в городе.
И снова Иоахим беспокойно забегал по камере. «Если я все расскажу начистоту, может быть дешевле отделаюсь. Стоит только сказать, что украл эти отрезы Мук. Какой смысл его покрывать? Он бы определенно втянул меня, если бы сидел здесь. Судя по его поведению… Нет, — решил он, — это не по-товарищески. Я кашу заварил, я должен ее и расхлебывать. Этот негодяй хоть бы сказал мне, где он стащил отрезы. Ведь тогда ничего этого не случилось бы».
Он остановился посреди камеры. «Все это было неизбежно, — рассуждал он. — Слишком глубоко я завяз, началось еще с «Вервольфа». Я допустил ошибку. Если бы я тогда сразу рассказал обо всем Руди Гензелю, может быть, дело кончилось бы благополучно. Теперь слишком поздно. Как я посмотрю ему в глаза?»