Со стоном опустился Иоахим на табуретку и сжал голову ладонями. Он вдруг почувствовал себя страшно одиноким и с отчаянием подумал: «Лучше бы я погиб вместо Клауса. Теперь у меня нет выхода. Я загубил свою жизнь…»
Но долго усидеть он не мог. Мучительные мысли гнали его из угла в угол.
«Меня будут судить за воровство, — продолжал он размышлять, — но в этом я ни за что не признаюсь. Пусть сначала докажут. Они начнут расследовать дело и… — Его прошиб холодный пот. — Если сейчас начнется расследование, все всплывет наружу. Они установят, что я вовсе и не был в Вергенштедте, когда начались грабежи, и станут допытываться, пока не узнают обо всем. И насчет танка, и Гитлера, и Железного креста, и наконец «Вервольфа»,»
У двери раздалось звяканье ключей, щелкнул замок, и бородатый надзиратель кивнул ему:
— Пошли, Радлов.
Иоахим словно окаменел и не мог сдвинуться с места.
— Идем, ты что, не слышишь? — раздраженно проворчал надзиратель.
Путь по лестницам, через окованные железом двери, по двору до здания суда, казалось, продолжался целую вечность. Иоахима буквально шатало, он с трудом держал себя в руках.
Окна комнаты, куда его ввели, выходили на тюремный двор. Войдя, Иоахим сразу обратил внимание на человека за письменным столом; это был светлый блондин, вдвое старше Иоахима, который, даже сидя, выглядел очень крупным и рослым. Он дружески сказал:
— Ну-ка садись, Иоахим.
Иоахим осторожно присел на краешек стула, весь собранный, готовый дать отпор. Блондин, казалось, почувствовал его сопротивление и поэтому, кивнув ему, заметил:
— Не бойся, Иоахим, я из Управления по делам молодежи, моя фамилия Керн. Документы по твоему делу пока еще не попали к прокурору. И если ты честно все расскажешь, тебе и не придется с ним встречаться.
«Эге, — сказал себе Иоахим, — он хочет меня приручить да поймать на удочку, но пусть не рассчитывает. Ничегошеньки он не узнает, ничего». Он где-то читал, что арестованный должен признаваться только в том, что полиции уже известно. И решил действовать по этому правилу. Упрямо смотрел он на человека, сидевшего напротив.
— Ты только не думай, что мы хотим тебя засадить, — сказал Керн. — Совсем наоборот, мы хотим тебе помочь. До прихода Красной Армии тут много натворили плохого, это нам известно. Но чтобы мы могли тебе помочь, ты должен рассказать всю правду. Вот и расскажи. Как попали к тебе отрезы?
Радлов изобразил на лице уныние. «Лучше всего разыграть дурачка, — подумал он, — конечно же ему ничего не известно. Вот он и напыжился, как поп в церкви…»
— Удивительная история, скажу я вам, — начал он медленно, будто подыскивая слова, и при этом судорожно старался придумать, как из всего этого выпутаться. — Вчера вечером зашел я в ресторан на вокзале, чтобы выпить кружку пива. Я, знаете, шел с работы. — Он говорил, все еще запинаясь, но вдруг как будто напал на идею, которую решил развивать. — Я, знаете ли, всегда хожу мимо вокзала, а тут мне захотелось пить, и я завернул в ресторан. Пью это я себе пиво, вдруг ко мне подходит какой-то посторонний, инвалид войны, на костылях, и спрашивает, не хочу ли я заработать сотню марок. Я отвечаю: «Конечно». А человек этот предупреждает: «Но это будет нелегко». — «Ничего». — говорю я и спрашиваю: «А что надо делать?» И тут-то он рассказал мне свою историю. Он-де едет из лазарета, и ему нужны деньги на обратную дорогу, у него будто бы уцелели два отреза на костюмы, и если я их продам, то за каждый получу по сто марок. Вот как все было, господин Керн. А что произошло дальше, вы знаете. Я бы не стал этого делать, но мне нужны деньги, вот я и отправился к портному Витштоку.
Иоахим, глубоко вздохнув, откинулся на спинку стула и даже положил ногу на ногу.
Керн же сидел, облокотившись обеими руками о стол, и слегка улыбался. Все еще дружелюбно он спросил;
— И ты хочешь, чтобы я поверил этой басне?
— Конечно.
Керн расхохотался звонко и от души.
— Ты считаешь меня глупее, чем я есть. — Голос его стал резче. — А теперь я скажу, как к тебе попали отрезы. Ты их украл, Иоахим!
— Нет! — вырвалось у Иоахима горячо и решительно. — Я не вор! — И слова эти прозвучали правдиво.
Но Керн ответил:
— Ладно. Вот теперь ты впервые сказал правду. Вором ты быть не можешь, потому что во время грабежей тебя в Вергенштедте не было.
«Значит, они и это знают», — подумал Иоахим, и на лице его отразились напряжение и страх.