Но это также означает, что Луиза достаточно разгорячилась для траха.
Но к тому же, конечно, мы не трахаемся, не то чтобы Луиза уверена, что считается за трах с девчонками. Может, Лавиния просто напилась, а может, Лавиния влюблена в нее с самого начала (Я люблю тебя, ты красавица, ты мне нужна – сколько раз Лавиния говорила подобные слова? Луиза и впрямь такая глупая?). Луиза не может сказать «нет», и от этого злится, но также и к тому же она все-таки не хочет.
И музыка, музыка, музыка. И бархат. И свет. И шампанское.
Лавиния отстраняется. Глаза у нее сверкают.
– Я же тебе говорила, – шепчет она. – Говорила же – что за дивный вечер.
А ее пальцы по-прежнему внутри Луизы, и она целует Луизу прямо в губы, и водит язычком, который из всего нереального, что происходит с Луизой, является тем, тем единственным, что заставляет Луизу думать: о боже, о боже. И, возможно, это, именно это, и означает быть желанной, и, возможно, именно это и означает быть любимой.
И Луиза думает: может, это не так уж и важно, суметь сказать «нет».
– Я люблю тебя, – продолжает шептать Лавиния прямо ей в губы. – Я люблю тебя, люблю, я, блин, так сильно тебя люблю.
Целую минуту (целую арию, Меркуцио думает, что царица Маб была у всех, может, и так) Луиза думает, что к этому все и шло (этим вечером, но также целый год, весь этот год, но также всю ее жизнь), что все глупости, которые с ней случались, которые она говорила или делала, и каждый раз, когда она лажала, вели к тому, чтобы ее вот так узнали, а еще и полюбили.
Пока она не замечает Рекса.
Он в ложе напротив.
Он с Хэлом.
Он глядит на них.
Луиза вырывается так быстро, что чуть не падает.
– Мне надо отлить.
И убегает.
Ты можешь похудеть. Можешь покрасить волосы. Можешь научиться говорить с тщательно поставленным восточным произношением. Можешь не спать до четырех утра, пропуская свои сроки, чтобы просто прочесть чей-то роман, а потом сказать автору, насколько он гениален.
Но ничего, ничего из того, что ты делаешь, никогда не будет достаточно.
Даже если кто-то тебя любит (или думает, что любит, или говорит, что любит), это лишь оттого, что ты напоминаешь ему кого-то еще, или потому, что с тобой ему не так больно от утраты кого-то еще, или оттого, что кто-то смотрит из ложи с другого конца зала, и ему просто хочется заставить кого-то поревновать, а ты для этого лишь инструмент.
Мне ведь почти тридцать, думает Луиза, как же я раньше этого не понимала?
Она выбегает на балкон. Там так холодно – она вся дрожит, хоть на улице уже апрель – но ей уж лучше здесь дрожать, глядеть на Линкольн-центр и залитый лунным светом фонтан, чем хоть секунду оставаться в зале, везде, где в воздухе висит аромат духов Лавинии.
Она даже сигарету толком закурить не может.
– Помощь нужна?
Она резко оборачивается к нему.
– Вот, – говорит Рекс. – Дай-ка я.
Луиза все еще не может говорить.
Она достаточно долго берет себя в руки, чтобы и ему предложить сигарету.
– Я бы дал тебе платок, – произносит Рекс. – Но, по-моему, в прошлый раз ты его прикарманила.
– Ой, – отзывается она. – Извини.
– Ничего страшного, – отвечает Рекс. – Можешь оставить его себе.
– Лавиния его сожгла.
Луиза затягивается сигаретой. На него не смотрит.
– Ой. – Он тоже затягивается. – Правда?
– Да.
– Ну, ладно, – выдыхает он. – Наверное, я этого заслуживаю.
Затем:
– Ты извини.
– За что? Ты же ничего не сделал.
– Я не знал. В книжной лавке… когда мы познакомились. Не знал, что вы с ней…
– Ничего подобного. – Еще одна жадная затяжка. – Она натуралка.
– Ой. – И снова: – Правда?
Луиза пожимает плечами.
– Мы обе натуралки. – Ей уже все равно. – Но, знаешь, слышала я, что мужчинам очень нравится, когда девушки-натуралки становятся неразлейвода.
– Да, я тоже слышал. – Рекс сглатывает. – Как у тебя дела, Луиза?
Она ему грубит. А он к ней с добром. Она не может остановиться.
– Мы так классно веселимся. – Луиза стряхивает пепел на перила. – Все эти вечеринки… ты разве фотки не видел?
– Их не пропустишь.