Я хочу жить по-настоящему, пишет Лавиния в каждом письме, которое Луиза не может прочесть. Все, чего я хочу, – это жить.
Она засыпает на рассвете прямо на полу, окруженная разбросанными повсюду письмами, словно диском-мандала, словно нимбом.
Лавиния пишет в статусе «Фейсбука», как же ей нравится на природе.
Лавиния снимает со своего банковского счета еще пятьсот долларов в сомнительном заведении в Инвуде неподалеку от фургона.
На ней темные очки.
Луиза проживает еще одну неделю.
Лавиния шикарно проводит время на природе. Лавиния занимается йогой. Лавиния отправляется в музей современного искусства в Биконе и выкладывает все о пауке Луизы Буржуа и о том, как тот заставил ее по-иному задуматься о злости. Лавиния учится познавать то, что она не может изменить. Лавиния открывает для себя душевное спокойствие.
Луиза сидит в квартире, читает письма, пытаясь не зашвырнуть их в другой конец комнаты.
Вечером торжества у Хэла по случаю Дня независимости Рекс пишет Луизе сообщение, что мероприятие официальное и требует вечернего туалета.
Извини, пишет он, Хэл только что так решил.
У Луизы есть лишь одежда Лавинии.
У Лавинии очень много платьев. Луиза это уже, конечно, знает, однако она никогда не оценивала, насколько же их много. Она никогда не забиралась к Лавинии в шкаф и не запускала лицо в шелк, дамаст или бархат каждого из них. Там винтажные, вечерние и элегантные классические платья для коктейлей. Луиза никогда не видела Лавинию в коротком, хорошо пошитом платье, которое надевают с жемчугами.
Луиза закутывается во все платья сразу.
Луиза раскладывает на постели одно из платьев.
Оно по-прежнему хранит ее запах.
Она надевает серьги Лавинии. Надевает туфли Лавинии.
Ей, кажется, страшно смотреть на себя в зеркало – так сильно она похожа на Лавинию. Приходится прикасаться к лицу, чтобы убедиться, что она – это она.
Она надевает корсет Лавинии, и так странно натягивать его самой, не чувствовать прикосновений пальцев Лавинии к коже, без Лавинии, пудрящей ей щеки и смахивающей пудру с губ и с подбородка.
Она накладывает румяна, тушь для бровей и ресниц, подводит глаза, проделывает все, что она совсем не привыкла делать сама.
Красит губы бордовой помадой Лавинии. Корчит гримаску. Посылает зеркалу воздушный поцелуй, словно Лавиния стоит по ту сторону и это единственный способ до нее добраться.
У Луизы дрожат пальцы, но она все же идеально красит губы, вписываясь в линию рта.
Лавиния читает Генри Торо.
Лавиния цитирует Уолта Уитмена.
Где-то далеко она сидит у камина.
Генри Апчерч живет в доме «Дакота». Сейчас он обитает в Амагансетте, и хотя у Хэла есть квартира в Трайбеке, которую он делит с приятелем из Дирфилда, который работает в «Голдмане», гостей Хэл принимает исключительно в «Дакоте».
Раньше Луизе никогда не доводилось бывать в таких прекрасных домах.
Окна выходят прямо в парк. Потолки такие высокие, что Луизе приходится вытягивать шею, чтобы разглядеть люстры. Пояски под карнизами, деревянные полы и комната, где нет вообще ничего, кроме книг, и тут есть свободное место. Места так много, что там можно двигаться, не стесняясь, и Луиза раньше не понимала, что это за роскошь – свободное место.
Хэл везде развесил американские флаги.
Он расстелил их на диванах. Они свисают с портретных рам. Он повесил в каждом дверном проеме безвкусные знамена. Флаги покрывают в доме все, кроме трех портретов на стене под камином.
– Иеремия Апчерч. Генри Апчерч – третий, как оказалось. Принц Хэл.
Хэл в коридоре – в галстуке-бабочке. Он почти симпатичный.
Хэл в гостиной – в цилиндре цвета национального флага, в розовой рубашке и ярко-синих брюках. На бабочке у него узор из красных слоников, который дико контрастирует со всем его одеянием, и блейзер с розовыми заплатами на рукавах. В руках у него незажженный бенгальский огонь и красно-бело-синий казу-свистулька.
– Вы только посмотрите. – Хэл разглядывает ее. – Смотритесь так, как будто вы своя.
Луиза улыбается.
– Значит, Рекс все-таки сдался. – Хэл жадно отхлебывает из красного пластикового стаканчика. – Что? Это американская традиция!
Он протягивает ей стаканчик и достает из кармана блейзера фляжку.
– Пойло на буфете, – говорит он. – А бар Генри Апчерча открыт лишь для немногих избранных.
– Значит, я особенная.
Она поднимает стаканчик.
– Это хорошо, – произносит он. – Вам стоит ею быть.
– С днем рождения, Хэл.
Он широко улыбается. У него не хватает двух передних зубов.
– Четверть века, – провозглашает он, – и за это время я не достиг ровным счетом ничего. Как и предначертано Богом. Кровь людская делается водянистой. – Он поднимает стаканчик к портретам. – Или как там они говорят. Вы замечаете сходство?
– Не сказала бы, что да, – отвечает Луиза.
У него дергается рот. Он улыбается. Подливает ей в стаканчик виски.
Стереосистема играет «Дикси» на повторе.
– Ну, а теперь? Погодите… Давайте спросим у вашего бойфренда!
Рекс в летнем костюме.
– Вот тут юная Луиза ставит под сомнение мою родословную! Это что еще такое?
Рекс так странно на нее глядит, что Луиза теряется в догадках, не надела ли она то, в чем Лавиния была вместе с ним.
– Ничего, – отвечает Рекс. – Прекрасно выглядишь, вот и все.
Он берет ее за руку. Целует в лоб на глазах у всех, словно гордится тем, что он здесь рядом с ней, словно хочет, чтобы все об этом знали.
Тут Беовульф Мармонт, и Гевин Маллени тоже, а еще много людей, с кем Луиза не знакома, но кого видела раньше: если не в полуподпольной книжной лавке, так в опере или в «Макинтайре», или в «МС», или во многих других местах, куда, похоже, ходит окружение Лавинии, сколь бы пестрым оно ни было.
– Всегда очень рад вас видеть, Луиза, – говорит Беовульф. Он целует ее в щеку. Девушка с испуганными глазами тихонько сидит на диване, сложив руки, и смотрит на них. – Вот уж не знал, что вы знакомы с Хэлом! – восклицает он таким тоном, словно она это от него скрывала.
Луиза лишь улыбается в ответ.
– Как ваша работа для «Скрипача»? Мне очень понравились ваши онлайн-заметки в самом начале года.
– Спасибо. Я с удовольствием их писала.
– Знаете, у вас все очень неплохо. В смысле… по сравнению со всей остальной тамошней ерундой.
Гевин тоже подходит с ней поздороваться.
– С тебя стакан, зараза, – говорит он. Они с размаху хлопаются ладонями.
Все ведут себя так, будто она своя.
Хэл курит сигарету и пускает в окно дым.
– Вот что мне нравится в гостевых приемах, – говорит он. – Ненавижу новых людей. Генри Апчерч всегда утверждал, что после тридцати пяти знакомство с кем-либо – пустая трата времени. – Он подмигивает на тот случай, если кто-то решит, что он так и думает. – Похоже, я опоздал родиться. В Нью-Йорке есть с десяток людей – и я вас всех знаю. А все остальные – дорожная пыль.
– Всего-то пять лет, чтобы попасть в пятерку до тридцати, – отзывается Беовульф.
– Перестань, – отвечает Хэл. – Я всего лишь скромный служащий страховой компании.
Все смеются (и смеются. И смеются).