Выпил чашку кофе, потом еще одну, съел пару тостов, не торопясь, дочитал газету. Потом взял мобильный телефон и набрал номер Анжелы.
— Синьоры нет дома, — ответила молоденькая горничная.
Это неприятно удивило:
— А где же она?
— Синьора Анжела и синьора Софи уехали с синьором в Италию.
До него не сразу дошел смысл ее слов. — То есть как уехали? Что ты несешь, дура?
— Говорю то, что есть! — обиделась служанка.
— Как?! Этот идиот взял с собой Анжелу! — в ужасе вскричал Анрэ. И тут же кинулся набирать номер Паоло. К счастью, тот уже успел сменить пейджер на эту новинку — сотовый телефон.
Мафиози долго не брал трубку, пришлось перезвонить еще раз и еще раз… Только после четвертой попытки в трубке наконец раздалось — Алло!
— Наконец-то! Паоло! Паоло, ты слышишь меня? Я хочу отменить свой заказ! Немедленно свяжись со своими парнями и дай отбой! Ты меня понял?
Голос итальянца прозвучал как-то особенно устало:
— Анрэ, старина, посмотри на часы. Уже половина пятого. Все уже произошло.
— Ты хочешь сказать, что уже поздно? — Анрэ все еще никак не мог полностью осознать происходящее и поверить в него.
— Я хочу сказать, что предупреждал тебя! Надо было передумывать раньше!
— Но я же не знал, что этот русский кретин потащит с со… — Анрэ осознал, что собеседник его уже не слушает. В трубке раздавались короткие гудки.
Анрэ кинулся к своей машине и от волнения никак не мог завести мотор — было такое чувство, что автомобилю передалось состояние хозяина. Наконец мотор завелся, и смертельно бледный Анрэ на бешеной скорости рванул по шоссе, которое вело из Лугано в Милан.
При выезде из города начал накрапывать мелкий осенний дождь. Анрэ жал на педаль скорости, выжимал из машины все, на что она была способна. Повороты были крутые, частые, чуть что — и прощай жизнь! Но он сейчас не думал о тормозах.
Шоссе было пустынным. И километр, и другой, и десятый — только изредка одинокие автомобили навстречу. Неожиданно за поворотом банкир увидел толпу людей и множество машин, среди них — несколько полицейских автомобилей с мигалками. Кто-то отдавал команды по громкоговорителю — властно, приказным тоном. Анрэ остановил машину, вышел. И вдруг земля начала стремительно уходить из-под ног. Он осел на асфальт.
Люди смотрели вниз, туда, в обрыв, где полыхала искореженная машина. Она лежала там как черная подбитая птица, — тот самый джип «Тойота Лендкрузер», которым так гордился Владимир. А невдалеке — три разметанных взрывом искалеченных человеческих тела. Анрэ сам их толкнул туда, в эту пропасть. Именно он все это придумал, подстроил.
Рассмотреть тела и найти среди них обожаемую дочь Анрэ не довелось. Казалось, его голова медленно отделилась от туловища и поднялась куда-то ввысь, все выше и выше… Ей легко было парить в облаках, как летящим любовникам на картинах Марка Шагала. Там, за облаками, оказывается, был яркий свет. И какая-то фигура в белом… Она приближалась, и вскоре уже можно было разглядеть, что это женщина в пышном подвенечном платье. Вот только лицо скрыто кружевной фатой, и, кроме карих глаз, ничего невозможно рассмотреть. Кто же это? Анжела? Или Наташа?
Женщина подошла совсем близко, посмотрела печальными карими глазами и тихо проговорила: «Что ты наделал, сынок?»
А он смотрел на нее и все никак не мог понять, кто перед ним: Марианна? Дева Мария?
Он бросился перед ней на колени и закричал:
— Прости! Я не виноват, я не хотел, я не знал…
Но она лишь покачала головой и скрылась из виду.
А голова Анрэ вновь вернулась на землю, к обрыву над горной речкой и обгорелой машиной, рядом с которой лежали убитые, и среди них — дочь, самое дорогое для него существо. Анрэ даже не заметил, как к нему подошли люди.
— Что с вами, синьор? — спрашивал один из полицейских. — Вам плохо?
Но он не мог говорить, лишь хрипел и мычал. И тогда другой полицейский, тот, кто был с громкоговорителем, приказал:
— Вызовите врача. С человеком плохо! Видимо, сердце.
— Ну, еще бы! Такое увидеть, — проговорил первый представитель закона. — Я уж двадцать седьмой год служу в полиции, а все никак не привыкну…
Анрэ пришел в себя только в больнице. Над его больничной койкой склонилось несколько человек.
— Как вы себя чувствуете? — спросил кто-то из них. — У вас что-то болит?
Человек на койке покачал головой.
— Я в порядке, — прохрипел он.
Врачи переглянулись, и тот, что был старше всех, снова обратился к больному с вопросом:
— Вы помните, как вас зовут?
— Анрэ Орелли, — отвечал человек.
— Ну, слава Деве Марии! — проговорил молодой врач. — Сознание в норме.
Однако пожилой коллега остановил его жестом.
— А сколько вам лет? — продолжил он расспросы.
— Десять, — отвечал больной.
И врачи снова тревожно переглянулись.
Так продолжалось еще некоторое время. Анрэ охотно вступал в беседу, но ничего не помнил, путал, в какой стране живет, в Швейцарии или в России, городом называл то Лугано, то Берн, то Ленинград, а то и вовсе какой-то неведомый Мценск. На вопрос, какой сейчас год, отвечал: то 1945-й, то 1954-й, то 1968-й, но ни разу не назвал правильной даты. Помнил с уверенностью только одно — что в его жизни три женщины: Марианна, Наташа и Анжела. Все три красавицы, и у всех троих карие глаза. Он считал их своими дочками и одновременно своими женами и говорил, что очень любит их всех, но особенно меньшую, Анжелу. Все три, по его словам, были еще маленькие девочки, но Анжела ждет ребенка. А когда ребенок родится, они снова будут вместе и снова станут счастливы…
Сколько ему лет, он тоже не знал. То говорил, что десять, то — девяносто. А может быть, и больше.
Через полгода Анрэ умер. После его смерти выяснилось, что он не только владел крупным банком и нефтяным бизнесом, но еще и рисовал. В его мастерской обнаружилось множество карандашных этюдов и набросков — копии известных полотен, натюрморты, портреты, виды городов, рек, озер, водопадов. Были там и картины маслом. В основном они изображали улыбчивую белокурую девочку с карими глазами и красивыми чертами лица. Год от года она становилась на его полотнах старше, взрослела, но при этом лицо ее не менялось, оно оставалось таким же, как в детстве.
И только две картины принципиально отличались по сюжету от остальных. На одной — равнина, голая-голая, вдалеке виднеется поезд, точнее, паровоз; он очень маленький, но если хорошенько приглядеться, то можно увидеть машиниста, выглядывающего из окна. А на другой картине, при жизни создателя висевшей в его кабинете, был нарисован куст сирени, окруженный зарослями крапивы. Куст сирени растет на опушке леса, а вокруг него крапива, буйная, даже какая-то агрессивная. Она словно бы наступает на куст, грозится его поглотить, но куст не сдается. Снизу сирень уже вся ободрана, нельзя отыскать ни одной веточки с цветами. Но зато вверху, там, куда, очевидно, не достала рука человека, они сохранились во всей своей красе. Там, наверху, настоящее буйство лиловых, голубых, сиреневых красок, темных и светлых оттенков, полутонов, плавных и контрастных переходов одного цвета в другой. Вглядываешься в соцветия, такие пышные, такие объемные, и вдруг неожиданно глаз начинает различать цветки с пятью лепестками. Один, второй, потом еще, еще… И понимаешь: этот куст должен принести счастье!