Харли проснулась после ночи, наполненной столь откровенными эротическими фантазиями с Дунканом Лангом в главной роли, что задумалась, сойдет ли ее румянец до конца столетия. Душ и легкий завтрак в номере мало-помалу восстановили ее душевное равновесие. Подумав, она пришла к выводу, что они с Дунканом повели себя прошлой ночью как два взрослых и весьма рассудительных человека, когда не дали чувствам взять верх над разумом. Помимо всего прочего, у него были свои проблемы, у нее — свои. Он жил на Восточном побережье, она — на Западном. Он был плейбоем Запада, она — девственной весталкой мира поп-музыки.
Довести до логического завершения их отношения было бы сущим безумием. Она действительно радовалась тому, что им обоим удалось совладать со своими чувствами прошлой ночью. Уж теперь-то Харли ни за что не будет о нем думать.
Но она ошиблась, мысли о нем все время лезли ей в голову. Чтобы отвлечься, она позвонила матери и выслушала очередную порцию причитаний Барбары Миллер, пекущейся о безопасности своей дочери, оказавшейся в этом ужасном, полном преступников городе.
Харли понадобилось десять минут, чтобы убедить мать в том, что она не собирается бросать свою карьеру, не собирается терять голову или вступать в очередную новомодную секту. Еще пять минут она провела, убеждая ее не смотреть выпуски телевизионных новостей. Харли вновь повторила ту самую ложь, которой уже успокаивала мать, будто она остановилась у своих добропорядочных друзей в их надежно охраняемом доме на Лонг-Айленде. Она солгала, поскольку Барбара была совершенно не готова услышать правду.
Она потратила еще пять минут, справляясь о здоровье матери и успокаивая себя тем, что та регулярно принимает таблетки от гипертонии. Затем Харли целых десять минут выслушивала все печальные новости из Свит-Крика, уже рассказанные ей матерью во время предыдущего звонка: жаркие июльские дни принесли засуху, грозя фермерам большими бедами; боготворимый всеми полузащитник спортивной команды Свит-Крика разбил вдребезги два окна центрального городского универмага во время ночной попойки; Эбби Чандлер скончалась, а ее младшая дочь сбежала с каким-то мужиком на десять лет старше ее; бегонии же, несмотря на небывалую жару, продолжают бороться за жизнь.
Наконец Харли попрощалась с матерью и повесила трубку с чувством огромного облегчения. Ей понадобилось почти семнадцать лет, чтобы уразуметь, что мать чувствовала себя счастливой, лишь терзаясь по какому-нибудь поводу, неважно даже какому. Все девять лет, будучи в клетке у Бойда, она никак не могла примириться с тем, что мир нужно видеть исключительно в черном, в лучшем случае в сером, но уж никак не в красном, оранжевом, желтом или каком-то ином радостном цвете. А если бы сбылись пророчества Барбары Миллер относительно ее жизни, то сейчас бы она валялась в похмелье на задворках какого-нибудь захудалого кабака с запаршивевшим бродягой, подцепленным накануне вечером.
Она взглянула на себя в зеркало: небрежно зачесанные короткие каштановые волосы, облегающее короткое красное платье, непременно ковбойские сапожки, конечно, веснушки и никакой косметики на лице, — и довольно улыбнулась. Родители, особенно помешанные на переживаниях, не всегда оказываются правы относительно будущего их детей.
Харли снова взяла телефон и позвонила Энни, чтобы успокоить ее, затем собралась и вышла из номера. Пора было вернуться в город и поискать тексты для песен в новый альбом.
Она вышла из «Миллениума» в хмурое утро, и все ее планы были мгновенно разрушены двумя высоченными накачанными молодцами в дорогих костюмах-тройках, неприятно напоминающих ее собственных телохранителей, с той лишь разницей, что эти были не телохранителями, а бандитами. Даже если бы она провела все девять лет в монастыре, она бы все равно догадалась, кто преграждает ей дорогу. Будучи абсолютно уверенной, что перед ней не подручные Бойда Монро, она не испугалась даже тогда, когда они подхватили ее с двух сторон под локти и повели в одну из оранжерей, окаймляющих застекленный фасад здания.
— Добрый день, мадемуазель, — поздоровался с ней дородный слегка прихрамывающий блондин.
— Не присядете ли? — спросил крепкий брюнет с живописным синяком на челюсти.
— Перед вами два заехавших в вашу сказочную страну иностранца, — сказал блондин, — и они взывают к вашей помощи.
— Мы нуждаемся в вас, мадемуазель, — проговорил брюнет.
— Мы займем всего минуту вашего времени, — добавил здоровяк блондин.
— Самое большее две, — уточнил крепыш брюнет.
— Послушайте, — начала Харли, высвобождаясь из их здоровенных ручищ, — что тут происходит? Кто вы такие, ребята?
— Ай-ай-ай, где же наши манеры? — изобразив полное раскаяние на лице, воскликнул дородный блондин. — Тысяча извинений, мадемуазель. Я — Дезмон Фаррар.
— А я, — вставил крепкий брюнет, — Луи Мерсер. Мы оба счастливы познакомиться с вами.
Она подняла глаза на лихую парочку — этакие киношные обитатели бандитского притона. Только французы могли произвести на свет таких вежливых негодяев.
— Я очарована, — произнесла она с сарказмом, — ну и что вас, ребята, интересует?
— Сущая ерунда, — заверил ее Дезмон.
— Так, безделица, честное слово, — сказал Луи.
— Мы только хотим знать место обитания месье Дункана Ланга, — проговорил Дезмон.
— Нас вполне бы устроил адрес, — добавил Луи. Харли некоторое время молчала, задумавшись над ответом.
— Но я не знаю, где он живет.
— Вы нас не поняли, мадемуазель, — бросил Луи, — мы знаем, где он живет.
— Вчера ночью мы рассчитывали потолковать с ним с глазу на глаз, — пояснил Дезмон.
— Но месье Ланг отказался, — продолжил Луи. Харли уставилась на них. Бог мой, они подрались с Дунканом?
— Потому-то мы и пришли к вам, — сказал Луи.
— Мы хотим знать, где он скрывается, — вставил Дезмон.
— Но я тоже не в курсе, — сказала Харли. Дезмон бросил взгляд на напарника:
— Она прикидывается дурочкой.
— И это нас очень огорчает, — ответил Луи. Дезмон печально оглядел Харли.
— Боюсь, мы должны будем составить вам компанию до тех пор, пока вы не вспомните, где он.
Харли со злостью посмотрела на этот бандитский дуэт.
— Но я говорю вам правду. Я знакома с Дунканом не более трех дней и не имею ни малейшего представления о его друзьях или о том, где он может находиться. Честно!
Дезмон погрозил ей пальцем, словно строгий папаша маленькой девочке.
— За таким невинным личиком скрывается столько лжи.
— Да, мой друг, мир так несовершенен, — сочувственно покачал головой Луи.
— Мадемуазель, — решительно заявил Дезмон, — вы могли бы догадаться, что мы осведомлены о том, что ваши отношения с месье Лангом весьма далеки от случайного знакомства. Вы ведь целовались с ним вчера вечером.
— И со страстью, надо сказать, — добавил Луи. Харли покрылась румянцем.
— Вы шпионили за нами?
— Ну-ну, мадемуазель, нам за это платят, — сказал Дезмон. — Нам приказано найти, проследить и схватить месье Ланга. Мы не выполнили только последнее.
— Шеф был очень огорчен, — посетовал Луи.
— Все, сдаюсь, — прервала их Харли, — кто ваш шеф?
— Арман Жискар, конечно, — ответил Дезмон. Глаза Харли широко раскрылись.
— И вы полагаете, что Дункан связан с кражей?
— О да, конечно, — кивнул Луи.
— Но у Дункана нет бриллиантов!
— Он стащил их только вчера и уже продал? — поинтересовался Дезмон.
— Нет, нет! Дункан не брал бриллианты, их у него не было и нет сейчас.
Луи взглянул на девушку с выражением неподдельного ужаса.
— Неужели эта свинья Ланг усугубил свое преступление, обманув столь очаровательную и доверчивую мадемуазель?
— Нельзя быть столь мягкосердечной с мужчинами такого сорта, — заявил Дезмон.
— Что-то подсказывает мне, что именно нам придется взять на себя миссию разоблачения предательства, совершенного человеком, которого вы целовали с таким жаром, — высокопарно произнес Луи.